60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

— Лететь? Сейчас? — очень удивился Жерве. — А… а… погода?

Носатый человек, прищуря один глаз, иронически оглядывал его.

— А у вас был заказ на солнышко-ядрышко? На синее небушко? Нет уж, знаете! Это уж пускай умные по солнышку летают: нам с вами загорать не приходится… Да и вообще я, товарищ работник пера, на этой службе порхать по воздусям разучился. Мы все больше лыжами землицу скребем, вот как… Прошу за товарищем начальником. Пока он вас в человеческий вид приведет, я свой примус поднакачаю… Постойте! Табачок, табачок-то позабыли!

———

Лев Николаевич в мирные дни летал часто и немало. Самолет «ПО-2» тоже был ему довольно знаком. Но на этот раз все показалось новым и необычным.

Так садятся не в аэропланы, а в деревенский возок, битком набитый всяким скарбом. Командир базы положил ему на колени небольшой мешок: «Газеты… Упаковать не успели, а — необходимо. Вообще-то мы ведь вас не имели в виду…»

— Нет, нет, пожалуйста! — испуганно засуетился Жерве. В карманах его топорщились пачки «Звездочки». В спину упирался острый предмет неизвестного назначения. В последний миг к нему бросилась маленькая пожилая женщина с аккуратным тючком в руках.

— Товарищ, товарищ! — страстно говорила она. — Это — совсем маленькая вещь! Там мой сынок, Лева… Лева Браиловский… Тут только свитер: он же такой слабенький! И две пачечки люминала. Если бы вы его знали: это абсолютно нервный мальчик! Без снотворного он совершенно не может заснуть… Они говорят: герой! Они смеются: он — герой! Боже, боже! Неужели я, мать, не знаю, какой он герой? Ой, что это будет!

Лев Жерве сидел теперь со свитером под мышкой и с люминалом в кармашке кителя.

— Ладно, Геннадий! — крикнул наконец командир базы, соскакивая с плоскости. — Давай газуй! И помни: за тобой — три двадцать! Партия-то — не доиграна!

———

Нет, так летать Льву Николаевичу не приходилось еще ни разу!

Первые пять минут самолет резал плоскостями густой снежный туман; земли нигде не было видно. Затем, совершенно внезапно, мотор заглох, вокруг засвистало, и машина стремительно вынырнула из облачной массы в узкое пространство утреннего, еще сумеречного мира между тучами и заснеженным лесом…

Точно обезумев, сломя голову промчались куда-то две деревнюшки. «ПО-2» почти коснулся лыжами рыжеватого обрыва над рекой… Три стога сена в белом поле… Кусты, кусты… И тотчас, только не задевая элеронами за оснеженные ели, мчась над самой землёй, послушная воздушная повозка врезалась в материк леса.

В этот миг голова в шлеме, из-под которого торчал вперед могучий нос, похожий на добавочный руль направления, повернулась в профиль к пассажиру.

— Проехали! — сказал в наушниках хрипловатый голос. — Как — что? Фронт! Надул! Ладно: разговоры — на станции назначения…

Летчик повернулся, и сейчас же началось то, о чем впоследствии писатель Жерве вспоминал, как о странном сне. О таких вещах нечего рассказывать: кто же поверит?

«ПО-2» действительно скорее скользил лыжами по снегу, чем летел. Было немыслимо понять, каким чудом пилот находит «проезжий путь» среди расчлененных, кулисами заходящих друг за друга сосновых, еловых, лиственных рощ и опушек. Массивы леса, точно по щучьему велению, расступались перед ним и сейчас же заботливо смыкались позади: «Давай, давай, свой! Сюда!»

Иногда сердце Льва Николаевича падало, как в автомобиле на горбатом мосту: это самолет перепрыгивал через вставший на дороге перелесок и сейчас же снова прятался за его стволами. Случалось, пилот разворачивал его так круто и резко, что Жерве с силой вжимало в боковую стенку кабины. В одном или двух местах они совершенно неожиданно вырвались из чащи, как вихрь, пересекая открытые пространства… Промелькнуло село с красной каменной церковью; прямо-таки свистнула внизу полоска железной дороги… И — опять лес.

Смотреть вниз на землю Жерве просто не мог: голова кругом! Он попытался закрыть глаза… Еще хуже: жутко! Ведь как-никак — вражеский тыл! Снова открыв глаза, он уставился в затылок Зернова.

Зернов летел, не проявляя бурных чувств; так опытный шофер внимательно едет по знакомой, но чрезмерно людной улице. Чуть заметными движениями руки и ног он заставлял машину проскальзывать между земными предметами. Ух! Ух! Ух ты! В наушниках было слышно негромкое мурлыкание. Неужели напевает? Вот именно!

Впрочем, Зернов не только напевал. Его весьма заботил его собственный нос. По временам, поднимая левую руку от сектора газа, он трогал и пощипывал этот основательный треугольник, даже оттирал его. Куда они летели? На запад, на юг, на восток? Вот этого писатель Жерве не мог бы определить даже под пыткой. Дважды за весь путь, если не считать линии фронта, летчик вспомнил о своем пассажире.

Облака внезапно разорвались. На короткий срок за ними почувствовалось голубое далекое небо. И сейчас же зерновская рука в кожаной перчатке указала на этот лазоревый просвет — вверх и направо.

Жерве глянул. Сердце его замерло. «Мессершмитты»! Два, два и еще два! Они, высоко-высоко, как иглами прошивая облачную массу, быстро шли наискось к их пути на север. Летчик проводил их очень выразительным взглядом, взглядом хитрой старой галки, увидевшей над собой в небе коршуна; удивив Льва Николаевича, он вдруг высунул вслед немцам острый красный язык…

А затем «ПО-2» внезапно пошел круто вверх. Он снова нырнул в пелену снежной тучи. Но перед тем как земля скрылась в вихрях морозной пыли, пилот, теперь уже левой рукой, указал что-то новое, на этот раз — глубоко внизу.

Там, под ними, открылся небольшой город. Виднелась железнодорожная станция, покрытая льдом река. Белая руина — по-видимому бывшая церковь — высилась посредине. «Луга!» — услышал Жерве, и сейчас же видение исчезло.

А еще пять минут спустя мотор «ПО-2» снова замолк. Послышался свист растяжек; маленькая машина так уверенно пошла на посадку, что казалось, можно поручиться: Зернов видит сквозь тучи, как сквозь стекло.

Сосновые маковки внизу… Оголенные от снега холмы… Несколько глубоких оврагов. Потом — очень белое, очень ровное пространство. Легкий толчок… Еще, еще… Вихорьки снега закрыли все.

— Какого черта! — послышалась тотчас же простуженная хриплая воркотня Зернова. — Что я — подрядился к вам белым днем ездить? Почему связи до трех часов не давали? Эй, Петрушин, тебя спрашиваю! А я — виноват? Принимайте: писателя к вам привез. Что за вопрос: