60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

бежать с ними в комиссарскую избу… Но тут дверь распахнулась, и пред ней на пороге, весь в песке и снегу, появился растрепанный и еще явно «не в себе» от прыжка ее же одноклассник, энтомолог Лева Браиловский. Он влетел в комнату, а Иван Архипович, ласково поталкивая его в поясницу, тем не менее на всякий случай еще держал его своей крепкой рукой за ремень.

Она бросилась Левке на шею. Она потащила его к себе. Весь вечер они разговаривали. Лиза, как зачарованная, не сходила с места, а Браиловский, ероша по привычке большую, когда-то кудлатую, теперь под первый номер остриженную голову, бегал взад-вперед по избе. Он без конца говорил. Еще больше он спрашивал.

Его удивление и недоверчивость казались Лизе смешными; ничего, решительно ничего не понимал он в их здешней жизни.

Но последний его вопрос привел девушку в полное недоумение.

— Так… — неопределенно проговорил Лева, вдруг подходя к затемневшему окну и вглядываясь сквозь морозные узоры в глухой мрак за ними. — Выходит, и тут люди живут и жить продолжают?.. А я-то, грешным делом… Ну да ладно! Не стоит говорить… Да, кстати, Лиза… Ты случайно не знаешь, что может значить слово «Мейшагола»? Не знаешь? Ну, и пес с ним!

Лиза Мигай раскрыла глаза: не сошел ли он с ума, ее бойкий одноклассник Левушка?

Глава LVII

Командировка

Над плоским полем пригородного аэродрома нависло низкое и тусклое небо. Чуть светало. Недели две Ленинград находился в области антициклона; стояла ясная погода, лихой мороз. Давление все время было высоким, видимость превосходной.

С позавчерашнего дня все резко переменилось. Облака налегли плотным тюфяком. Сильно потеплело. Временами начинался снегопад.

Корреспондент флотской фронтовой газеты Лев Жерве взволновался чрезвычайно: неужели из-за тумана сорвется полет? Дважды такие командировки на долю человека не выпадают!

Еще затемно он явился в командирскую столовую. Мимо засыпанных снегом замаскированных «дугласов», мимо спрятанных среди сосняка остроносых истребителей — «ястребков», он шел в довольно минорном настроении. Зенитчики, в землянке которых он ночевал, поднялись сегодня, наоборот, очень веселые: «Ну, и денек! Спите спокойно, ребята! Йок йол![51] Черт ли поползет по небу в такую муть?»

В столовой было еще совсем темно. Заспанная буфетчица, зевая, копошилась над соляровой коптилкой. У окошка какой-то бывалый интендант, вынув из чемоданчика маленькие счеты, беззаботно щелкал костяшками.

— Засели! — радостно приветствовал он собрата, с удовольствием рассмотрев на рукавах Жерве тоже интендантские, хотя и флотские, шевроны. — А вы, товарищ? Тоже — за колечко?

Лев Николаевич совсем расстроился.

Сев за стол, он положил себе — дождаться, пока буфетчица окончательно проснется, и спросить хоть пустого чаю. Да, он тоже летел за кольцо блокады, только в другом направлении…

Деловитый снабженец смахнул невольно всю набранную на счетах сумму, услыхав, куда именно направляется его коллега. «Как к партизанам? Да разве и там хозорганы работают?»

Ответить на этот недоуменный вопрос интендант Жерве не мог, но направлялся он и на самом деле в глубокий фашистский тыл, в расположение одного из действующих там партизанских отрядов.

Интендант Жерве терпеливо дождался, пока на заспанном лице буфетчицы забрезжила первая рассветная улыбка. Он попросил чаю и после некоторого ожидания получил его.

— Да куда вам спешить? — приветливо спросила его девушка. — Погодка сегодня не пассажирская… Товарищи летчики, те, конечное дело, не горюют… Вина не их: не на «дугласах» же облака пробивать! Облачность — видите: тысячи на две, пожалуй, будет…

Видимо, под обликом миловидной девицы этой скрывался старый воздушный волк.

Жерве пил горячий, пахнущий веничком настой. Время от времени в вокзальный блиндажик заглядывали хмурые люди.

Люди эти были полны иронии и яда. Множество раз повторялась злая эпиграмма, утверждающая, будто порядок кончается там, где начинается авиация. Возбуждение земных людей достигло предела, когда вошел щупленький лейтенант с глазом, закрытым аккуратной черной повязочкой. Кто-то сказал, что это — синоптик. Кто-то другой пояснил: слово «синоптик» переводится на русский язык, как «ветродуй».

«Ветродуй» сел к столу и, не обращая ни малейшего внимания на ядовитые шуточки, начал преспокойно гонять чай со сгущенным молоком. Погода его, видимо, совершенно не интересовала: к медленно светлеющему окну он равнодушно поворотился спиной.

В тесном помещении крепко надышали, накурили. Слышался неопределенный гул разговоров; было тепло. Разморенный Лев Жерве сам не заметил, как задремал сидя.

Почти тотчас же он проснулся. Командир авиабазы штаба партизанского движения усердно тряс его за плечо.

— Что же вы, товарищ писатель? Мы вас у зенитчиков ищем, у истребителей, у нас, а вы… Лететь-то не передумали?

— Как передумал? — Сон сразу же соскочил с Жерве. — Почему? Да я сюда нарочно пришел, чтобы меня уж никак не забыли!

— Зернов, слышишь? — спросил командир, адресуясь к маленькому человеку в великолепных пимах и с таким огромным острым носом, что люди невольно поднимали брови, взглядывая на него. (Озабоченно супясь, человек этот получал у буфетной стойки пачки папирос «Звездочка».) — Соображение, не лишенное оснований! Знакомься. Вот тот товарищ, которого ты повезешь без вывала… А это — Геня Зернов, бог бреющего полета, ас из наших асов. С ним поедете, как на такси…

— Такси к черту на рога! — глухим баском ответил маленький. Нагромоздив груду папиросных коробок на столе, он одну за другой запихивал их в карманы комбинезона. — Раньше летали? За комфорт не ручаюсь: стюардесс с собой не вожу. Машину не пачкать! Ну куда, скажи, Антоша, я их рассую?

— А кто тебе велит жадничать? Взял пяток пачек, ну шесть, и… Что ты — киоск Табтреста?

Большой треугольный нос летчика повернулся к начальству с явным негодованием.

— Пять, пять, — окрысился Зернов. — Ты — что? Не слыхал, что вчера передавали? Степанову голову гитлеры тоже оценили. Пять тысяч марок! Я — как обещал: по сотне папирос за тысячу марок — не больше! Куда только я их дену теперь? Что значит «какого Степана»? Вариводы; начштаба Архиповского…

Возясь со своими запасами, он уперся озабоченным взглядом в стеганую ватную телогрейку Жерве и внезапно просветлел.

— Писатель? — не без задней мысли восхитился он. — Прекрасное дело! Жерве? Гм… Что-то не приходилось… Толстого читал, Тургенева — тоже. Жерве? Нет, не припомню! Но в таком виде, Антось, я его никуда не повезу… У меня в путевке не сказано: «Писатель в замороженном виде», такого у меня Архипов не примет. Выдавай ему комбинезон: нормальный, с карманами. А это,