60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Архипов сверкнул на него глазом, но не возразил ни слова. Комиссар, прищурясь, смотрел на бревенчатую стену. На стену ли? Гораздо дальше! И я подумал: настоящие историки-марксисты — одно ли прошлое они изучают? Ведь, пожалуй, они изучают и будущее, и учатся видеть вперед, пусть даже менее ясно пока, нежели назад…»

———

«Сейчас отряд боевых операций не ведет. Его основное дело пока — разведка. Судя по всему, она идет неплохо. По радиограмме Архипова с месяц назад наши штурмовики перехватили у Серебрянки большой вражеский эшелон с боеприпасами. Его остатки горели и взрывались более суток. Вероятно, есть и другие примеры; их мне не сообщили.

Единственное крупное «дело» случилось тут еще в октябре. Подорвав танк противника на марше, на мосту через речку Пагубу (подходящее имя!), Архипов создал в овраге у моста катастрофическую пробку фашистских машин. Он так удачно распределил свои малые огневые силы, что почти без потерь уничтожил около двух десятков грузовиков и три танка. Штаб фронта признал операцию образцом партизанской тактики».

———

«Прямо перед входом в пещеры, среди снежного болота — красная деревянная пирамидка, как мазочек крови. Что это? Мне ответили: памятник. В девятнадцатом году на этом самом месте смертью героини погибла столетняя старуха, некая бабка Домна из ближней деревни Корпово. В пещерах и тогда прятались партизаны. Она вызвалась навести на них карательный отряд белых, завела их в непроходимую топь, навлекла на них и на себя убийственный огонь пулеметов. Что-то мне помнится, я от кого-то слыхал про этот случай и даже, кажется, записывал… От кого?

При виде удивительного памятника в таком месте я подумал: вот что следовало бы использовать при политработе с бойцами! Какой блестящий пример общности целей у отцов и у детей!

Сегодня решил пройти туда и убедился — опоздал с советом! От пещер до памятника давно расчищена дорожка. Ограда заново починена. К пирамиде прислонено несколько венков из свежей хвои. Кто распорядился? «Это — товарищ комиссар. Как только мы пришли сюда, он велел почет оказать… Скамейку приказано еще сделать…»

Партия знала, кого оставляет в здешнем подполье!»

———

«Неожиданные люди! Лев Браиловский, которому я вез сюда свитер и люминал, умоляет теперь отвезти его матушке с килограмм каких-то немецких патентованных таблеток от бессонницы… «Вы ей скажите, — подтвердил и Варивода, — сынку не снотворное нужно; пушку нужно, чтобы его будить… Связной отказывается ходить к нему с поручениями: как лег, так — мертвое тело…»

Браиловского считают отчаянной головой, смельчаком.

Я попросил его зайти ко мне. Весь вечер он бичевал свою недавнюю трусость.

— Я крови, одного ее вида, до обморока боялся, Лев Николаевич… Э, да всего я боялся! И вот, воображаете: оперирую. Впервые! Ампутация пальца у сорокалетнего бойца. Неизбежная ампутация: через сутки — всю руку пришлось бы резать.

Инструмент у меня… ну, выражусь мягко: ножовка столярная! Наркоз — обоюдная сила воли: моя и его, пациента. Антисептика — это есть: с полведра фашистского спирту. Фрицевского! Вот и все!

Словом, резать, а у меня зуб на зуб не попадает. Кровища ручьем, еле на ногах стою. Сепсиса боюсь больше, чем крови, Архипова больше, чем сепсиса… Окачиваю руку спиртом: резну — плесну! Резну — плесну! И вот, представляете себе: видит крепкий старик мои терзания, и он же меня, так сказать, подбадривает! «Ох, режь ты смелей, молокосос проклятый! Режь, говорю, не останавливайся, а то — как двину левой!..»

Кончил. Пот с меня, точно по водопроводу. Он лежит; я сижу; кончаюсь… Обессилели оба: смотрим друг на друга и не мигнем… И опять же он мне говорит: «Фершал, а фершал! Ты меня больно не ругай за кость, сынок: великолуцкая кость, она уж такая: крепкая! Сам знаю! Легко ли тебе. Возьми-ка ты спиртишка, глотни чаплашечку; отойдешь…» Ну так вот, Лев Николаевич. Как же прикажете в таких условиях проявлять трусость?»

———

«8 февраля 1942 года

Ходил с двумя провожатыми на партизанское лесное кладбище. Впечатление очень сильное.

Это — в самой глуши леса за Облой: ближе к опушке Архипов строго запрещает хоронить своих. Видно, партизан и после смерти должен таиться в чаще, чтобы не подвести, не выдать товарищей!

Там довольно высокий холм. Ели огромны; стоят, как великаны, в почетном карауле. Стоят молча, в глубокой задумчивости. На тех, что осеняют самые могилы, на стволах вырезаны белые звезды; по одной на дереве. Смола капает вниз скупыми липкими слезами.

Одна из моих провожатых — девушка-санитарка Лиза Мигай — не вздыхала, не плакала. Достав из куста деревянную лопату, она заботливо обровняла две или три крайние могилы. «Петенька Зайцев тут! — ласково проговорила она возле последней. — Беленький такой паренек был, лет шестнадцати… Очень хороший: как все! А вот… Но мне почему-то кажется, товарищ Жерве, им тут потом хорошо лежать будет; когда мы победим… Здесь весной такая уйма ландышей. А с того камня даже наш лагерь виден, «Светлое»…»

———

Вернувшись к столу, Лев Жерве вдруг остановился и прислушался. «Часы тикают? Откуда? Где?»

Недоверчиво оглянувшись, он всмотрелся по звуку в самый темный из углов пещеры. Да, на самом деле! Нет, сколько к ним ни привыкай, никогда не привыкнешь к нашим людям.

На каменной стенке, и верно, деловито помахивали маятником жестяные колхозные часы-ходики. Циферблат их был помят и покрыт копотью. Вместо гири висел, равнодушно делая свое дело, ржавый железнодорожный костыль… Тем не менее они усердно отсчитывали секунды, и весь их бодрый вид говорил, казалось: «Э, чушь! Е-рун-да! Висели мы в избе у колхозного пастуха, шли… Висели у сторожа на Молокозаводе, уж на что лихо было — семь ребят! — тоже не остановились… И здесь, под землей, идем! Смелее, братцы! Хорошо вы сделали, что захватили нас. Давайте жить покрепче… пободрее! Мы еще пригодимся!»

Некоторое время Жерве благодарно и почтительно взирал на маленький хлопотливый механизм. Потом, все улыбаясь, подошел к отведенной ему койке и только хотел отвернуть край постланного вместо одеяла старого ковра, как за дверьми, ближе к выходу, что-то случилось. Там раздалось несколько окриков, послышались громкие голоса. Сквозь дверь сильно дунуло ночью и морозом; язычок лампы словно присел на корточки и тотчас же выпрямился опять.

— Писатель? — спрашивал кто-то. —