В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

сказкам новых насельщиков с Алтая, видевших белых голубоглазых людей, и былая явь, ставшая легендой и мифом, едва проступала сквозь непрозрачную темень веков. Казалось, что глухая полярная ночь уже навсегда овладела бесконечной ледяной пустыней.

Один путик был через суземки – непроходимую тайболу, от верховий к низовьям незнакомых рек, по волокам и наволочкам, таща в лямках кочмары и коломенки, шитики и прогонистые лодки, переваливаясь с реки на реку, через горные хребты, строя гати и переброды через болотные ворги и тысячи ручьев, мелких проточин, висок, озерин и безымянных речек; одолевая новые земли где на собаках, верхом на олене иль лошади, где и пеши, бредя сотни заснеженных верст под безжалостным засиверком-заморозником, таща за собою чунки, или керёжу, или нарты с убогим скарбом, ранней весною хлюпая в долгих броднях-бахилах по бесконечным юкагирским болотам, по тундровым трясинам-павнам, по няше морских заплесков, с трудом выдирая ноги, порою в «тлящий» мороз под пятьдесят, отдавали Богу душу ни за понюшку табаку, превращаясь в заледенелую корчужку, перемогая ночь на «сендухе» под елью, тащились обозами, оленьими аргишами, где водою, «шестясь» на карбасах, истирая ладони до кости, на кочах и лодьях, бурлача судёнки по бревенчатым кладям через нужу и стужу… Досталось, однако, русскому помору горей, пока-то занял пустынные сибирские черноземы, не знавшие копорюги, куда ещё не ступала нога крестьянина; и вот наконец-то заимел, христовенький, крышу над головою и клин пахотной земли.

И только освоился поморянин, обжился, вспахал пашенку, вырастил первое обильное зернецо, испек пшеничный каравашек, и тут, в самую благословенную минуту, как проклятый черт из ладонки, появляется посыльный с бумагою от императора Петра и давай гнать бедолагу с семьею и с детишками назад убродистым путём в нищий покинутый дом. С великими трудами, через кровь и пот, добился русский крестьянин желанной воли, выстрадал крохотный рай – и на тебе, всё посыпалось прахом. И лишь тот, кто на себе испытал коварный поворот судьбы, поймет, что творилось на душе мужика и как возненавидел он государеву власть с его наймитами и вместе с нею всю архирейскую черную сутану, пожравшую божью правду и жалость, без которой не бывает сострадания. Вот и казенный суд на их стороне и слать слезницы некому, и нет того праведника, который бы унял твою сиротскую слезу. И царь Петр невольно вырос в глазах страдника в гигантского Сатану, занимающего всё небо до самых окрайков Божьего рая…

И куда деваться, кому жаловаться в эти минуты, когда нет вокруг христорадной души, кто бы пожалел тебя и твою жену-страдницу с детишками, что приплелась с Помезенья к благоверному, чтобы разделить с ним тяжкую судьбу? Или сиди пнём придорожным в своей изобке, или, перемогая натуру, через последнюю силушку, тащитесь, бажоные, в новый страдный обратный путь на Мезень, Пинегу, Печору, на Двину …Или перемогая крутые вязки, кнутовье и батожье, беги новым кругом… на Обь, Тобольск, Иртыш, Нижнюю Тунгуску, а оттуда на Лену, Индигирку, Колыму, на Заворот через Большой Камень… Иль прячься в заснеженных каменных гольцах, кедровниках, скрывайся в глухом суземке от «чужеземцев», пока в твоей скрытне не достанет воинская команда и не погонит в кандалах обратно на Мезень на новые тесноты. Пока-то дети подрастут и уйдут в «гулящие» по отцовым следам…

* * *

В семнадцатом веке все пути упирались в Мангазею, и когда Борис Годунов в 1601 году подписал указ ставить там острожек с таможнею и бить чеснок, в тех суземках уже не одно столетие бродили наследными путями мезенца Волка по кулемникам, как привидения, мезенские старожильцы, таёжные люди, обросшие звериной шерстью, и топтали тропы в дебрях на Енисей, на Хатангу, на речку Мамонта, на Пясину, обходя гранитную стену Бырранга стороною; оттуда спускались в Скифский океан, шли под парусом на Анабару и Лену, поднимались до Якутска и Байкала, собирая ясак соболями, чернобурой лисицей, почасту схватываясь с юкагирами, якутами, «чухчами» и бурятами… (Много мезенских груманлан легли в землю в Забайкалье от беспощадной «братской» стрелы и ножа.)

По весне, когда отходили в голомень от Матёры ледяные поля, русские скифы, обогнув Таймыр сухопутьем, плыли на морских кочах по чистой воде на Лену, Яну, Индигирку, Колыму. Потом и Анадырь приспели отважные разведчики. Тут тоже чаще всего отличались мезенские отважные ходоки и «гулящие» ребята с Помезенья, которым не было равных на всем Востоке…

Средним путем через Камень из Соли Вычегодской двинулись двинские, олонецкие, устюжские и мезенские казачата под командою Ермака, нанятые купчиной Строгановым, которому шибко надоели разбойники Кучума, грабившие промыслы, убивавшие работных людей, мечтавшие вернуть под своё владение богатый Урал. Правнуки Чингисхана, кусая локти, наконец – то запоздало поняли, что кто владеет гранитной Стеною меж Европой и Азией, тот управляет миром. Но, увы, прежних сил, «талана» и воли хозяевать в великой Скифии у юных царевичей, погрязших в дрязгах за власть, уже не было. Пермяк старообрядец Строганов понял величие Урала на триста лет раньше, чем отпрыски Чингизидов, потерявших скипетр и державу, и уже не могущие величиться, держать за собою наследные закрома владык мира, отчетливо не представляя всех несметных богатств Урала, спрятанных Господом от завистливых глаз…

В войске Ермака в начале похода было пятьсот «гулящих» поморов, через два года осталось сотня русских скифов, записавшихся в казачье братство, созданное за клятвою государем Иваном IV Васильевичем. Это на письме всё просто: де, пошли и заложили Тобольский острожек после Мангазеи. И обзавелась Сибирь своей столицею, и стала славною на всю Азию и Европу, и как-то скоро забылось, кто величил, кто поднимал с топора крохотный острожек, бил чеснок, рубил избы, воеводские службы, храмы, амбары и скотиньи хлевы, весь новый удел в устье реки Тоболки, куда и сел на службу государев воевода Головин, а вместе с ним Пушкин: тогда как-то скоро менялись царевы подручники, чтобы не захмелели от пространства и воли, богатых посул и подарков, от которых легко было потерять голову; и пока была она трезвой на плечах служивого, и чтобы не зависла она в петельке, боярина с Оби перекидывали на Якутск, оттуда на Енисейск, Архангельск, на Мезень и Вологду, в Ярославль и Владимир, и в какие-то веки ещё вернется стольник под Кремлевские башни, на своё поместьице.,

Это хорошо, с одной стороны, иметь пространные земли и отовсюду сбирать гобину в Московские скрыни, что пусть текут и не рекою, но звонким ручейком, не промахиваясь мимо казны, иль частым волшебным дождичком, переходящим в шумную небесную потоку; но как трудно управить теми людьми, что стоят у сундука, чтобы при виде серебряного прибытка