В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

этой распри нет, всё вершится в гармонии и непреходящей истине. Увы, божьи увещевания и заклинания пастырей незаметно утратили свою силу, уступили свою власть… цифре. Вот и духовники в какой-то миг позабыли разум и полностью положились на ум…

Если знания не использовать во благо работнику, они укладываются в мозгу под спудом, мертвеют и становятся безнадежной памятью. Когда-то она ещё очнется, эта память, и отпустит не остывшие ростки знаний из-под гнета.

У каждого человека есть дух, порода и природа, с их помощью узнается его принадлежность племени, эти качества соблюдались прежде неукоснительно житейским уставом, впитывались в его кровь, обличье и поведение на людях. Из природы возникает порода и его отличительные черты в физиономии, повадках, привычках; чтобы не потерялся в стаде среди множества подобных. Они имеют и духовные отлички, поведенческие. Почему-то люди внешние, без внутреннего содержания, лжеидеологи, с намерением погубить племя, постоянно уверяют, что у преступника нет национальности. Да наоборот: именно преступник особенно подвержен племенным отличкам; в роде и природе и заложен весь набор печатей внешних (нос, губы, глаза, уши, пальцы, волосы, походка) и внутренних, поведенческих (характерных способностей, «говоря», образность речи, его дух, манеры) и конечно те из племени, кто исторически не расставался с ножиком, носил неразлучно на опояске, за пазухой, за голенищем сапога, гордился им – легко пускал своего «друга» в дело: пастух, охотник, солдат, кочевник. Их не пугал, не отвращал вид крови, он видел в человеке лишь ту скотину (барана, свинью, лошадь, корову), которая шла на прокорм ему, как завещал Господь, их надо резать, не напрягая душу, колоть, если пришла пора. Род и природа ставят свои печати на каждом из нас, чтобы не потерялись, не выбились из своего стада. Еврейские пастыри не уставали научать: «Да не едим чужой еды, да не носим чужого платья, да не берём в жены женщину из чужого племени». В минувших веках эти заповеди были коренным (неукоснительным) правилом поведения деревенского мира, и там, где ныне нарушается оно, призатухает, сочится гнильцою, племя неизбежно хиреет, скоро рушится прямо на глазах и навсегда покидает историю… Чужая еда, одежда и женщина оставляют на человеке особые памятки до конца жизни, которые ничем не удалить… Нельзя в свой заповедный мир внедрять чужие картины, как бы ни прекрасно они выглядели, ибо они уже наполнены древним скорбутом, хворью, насланной девкой-огневицею, десятой иродовой дочери, – пожар, который не избыть, не потушить.

Вот явился однажды ещё при Иване Третьем в Великий Новгород иудей Схария, чувственный книжник и начетчик, изнасеял в русской церкви сладкую «ересь жидовствующих», и эти плевелы не могут удалить из православной пашни и кремлевской власти более пятисот лет, так буйно они плодятся и вновь набрасывают сети.

Я плохо и скверно знаю историю, да, наверное, и все, кто окружал меня со школьных лет, знали ещё хуже, ибо советская власть бессознательно воспитывала из нас космополитов, загоняла родное национальное чувство под асфальтовый каток чуженина, не сознавая затхлым партийным умом своим, какие непреходящие беды насылает протестантский запад на Русь, созданную великими предками. А нынешняя, капиталистическая власть бессердечных вурдалаков лишь усугубляет прошлые беды, при всём её слововерчении и глуме над нашим прошлым. Я-то, вроде бы, очнулся, вошел в ум, принял в сердце духовные заповеди отцов, а миллионы русских так и почивают глубоким интернациональным сном по сей буржуазный день и черное наивно полагают за белое, и, пожалуй, уже ничто не вызволит их из болотной трясины и сладкой дрёмы, ибо бессонные «диаволи слуги» вывязывают из забыть-травы вокруг нас свою липкую паутину, окутывают грёзами чужебесия. Однажды, выплыв чудом из прозябания и беспечного увядания, я поразился внезапно вспыхнувшей мысли о великом русском мире, который жил на островах Ледяного океана и пестовал особенный русокудрый голубоглазый народ десятки тысяч лет. Братцы мои, да это разве не диво?

И внезапное изумление, словно луч света в темном царстве, меня ошеломило, лишило покоя. Я обнаружил себя темным неудачником, кинутым бессердечными пиратами с захваченного парусника на необитаемом острове Гипербореи. Что-то послужило моему духовному преображению, – я не уверен; какой скифской стрелою прободило мою жалкую головенку и оставило невидимый чувственный след, – честное слово, не вспомнить! Может и пронзил неслышимый и невидимый удар небесной молоньи от макушки до пят в тихий безмятежный день… Иль седая бабка-шепчушка из Сюзьмы наговорила «запуку» в глубоком избяном мраке мне на ухо, спящему на душных полатях; иль мезенская колдовка Параскева Осиповна из деревни Сояны опоила крещенской водою из семи родников, подбросила в постные «шти» щепотку четверговой соли. Но отчего-то ведь неожиданно случилось со мною странное перемененье: я как бы прозрел мир окружающий духовными очьми, и многое тайное вдруг стало явным. Подобное частенько случается с теми, кто обручен с живой природою и неразлучен с русским словом, и тут нет особого чуда…

Этой минуты ждет, наверное, каждый правоверный, очарованный книгой, отыскивая в её мистической глубине божественных истин. Не из этого ли ознобного чувства вдруг воскликнул древний православный монах, выскребывая изморось на паюсном оконце своей келеицы, вглядываясь во вселенский мрак русской Арктиды: «Книги – это реки, напояющие вселенную». Этими словами мог уведомить пашенную Русь и монах в миру, великий государь Иоанн Васильевич Грозный, человек, живший, чудится мне, во все исторические эпохи русской Скифии.

Гениальному царю-книгочею Иоанну Васильевичу нравилось вывязывать длинную цепь родства от пеласгов, прилетевших из Гипербореи к Средиземному морю в «доноевы времена», ещё до императора Августа, чья кровь текла в жилах московита; от Августа до Чингисхана и от Чингисхана до Владимира Вандала; от короля Вандала до Рюрика, от Рюрика до Владимира Мономаха! И вот мы на пороге удивительных служений Иоанна Четвертого, подведшего под кровлю Великий дом русских скифов, зовомый Русью.

Воистину: человек предполагает, а Бог располагает.

Искал потерянные очки по всему житью, и вдруг под диваном нашлись четыре страницы много раз читанного письма о происхождении русского народа. За делами зашился, автору Александру Ушакову по беспечности своей сразу не ответил, хотя, видит Бог, много раз собирался, перечитывал содержание послания от неведомого почитателя, думы которого удивительно совпадали с моими (нынче такая редкость): он, как и я, доставал из забвения по крупицам давно и вроде бы навсегда утраченные приметы минувшей русской жизни, отделяя из нетей самую материальную сторону исторической легенды «О происхождении русского народа». Он распечатал очевидную изнанку русского мира и его развития во времени, до чего не доходила моя бестолковая головенка, хотя я чувствовал, что истина о величии русского народа, его трудного кочевья в десятки тысяч лет, таится в