В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

внезапно восклицаем мы, уже ничего вроде бы не понимая в угасшей музыке, так глубоко уснула память, и уже ни одна сердечная струна не отзывается вовне, в потерянный рай, в котором обитали предки, и уже не понимаем, отчего плачем, – иль от радости, что нашли утраченное счастье, иль от тоски, что сжимает грудь, отлучившую из себя песни неба. И хочется обернуться, всмотреться во все глаза в уходящее за горизонт, но язва гордыни, и внутренний скепсис превосходства над старостью глушат малейшие всплески миролюбия. Как далеко отодвинулись мы, отгородились каменной душою от песенного мира, от тех тысяч песен, с которыми не разлучались наши предки, а мы посчитали их чужими; куда девалось, братцы мои, желание петь, какими сургучными нашлепками опечатали чужебесы наши оскопленные губы… Братцы мои, никогда не оборачивайтесь в чужое, никто там вас не приветит… Жизнь-обыденка, несуразная, гнетущая, однообразно нудит, как осенний обложник, дождь-ситничек, из той самой небесной палестинки, райской обители, куда с непонятной неизбежностью устремлен наш взгляд; но как бы вступая с ней в бесконечную прю, в которой никогда не будет победителя, сквозь каждую телесную волоть, непонятно откуда подгуживает таинственная музычка и заставляет жить, ворочать возы «кажнодённой» работы принудиловки и притужаловки, как бы вступать с нею в новую схватку:

Обложили окаянные татарове

Да своей поганой силищей,

Обложили они славен Китеж-град,

Да во святой час, заутренний…

Ой ли, Господи, Боже наш, Пресвятая Богородица!

Ой, способите вы рабей своих

Достоять им службу утрянню,

Дослушать святое писание!

Ой, не дайте татарину

Святу церковь на глумление,

Жен, девиц – на посрамление,

Малых детушек на игрище.

Старых старцев на смерть лютую!

А услышал Господь Саваоф, услыхала Богородица

Те людские воздыхания, Христианские жалости.

И сказал Господь Саваоф Свет архангеле Михаиле:

Сотряхни землею под Китежан, погрузи Китеж во озеро;

Ин пускай там люди молятся без отдыху, да без устали

От заутрени до всенощной все святы службы церковные

Во веки и веке веков!

* * *

Поэтический, «богувдохновенный» мир в груди человека может рождаться лишь в природе необычной, притягливой взгляду, окрыляющей душу, позывающей на чудные, удивительные поступки, вызывающей в душе долгий музыкальный протяг. Эта музыка из моего сердца вдруг вспыхивает в груди, протяжная, исполненная сладкой грусти, от которой хочется восплакать: живой, немеркнущий хрустальный ручей-студенец вдруг прорывает все запруды нажитых горечей и отворяет истоки изначальной Руси… Пожалуй, это самый точный метафорический образ; поморская песня – это «хрустальный ручей-студенец, текущий из горы Меру».

Мы не можем никого уведомить нынче и толково объяснить, какова была окружающая природа и чем отлична от нынешней, ставшая для старожильца раем, где человек мог жить столько, сколько хотело его сердце и мечтало сознание; но доподлинно теперь известно, что обитали в Гиперборее необыкновенные животные, которые сопровождали гиперборейца тысячи лет, да и люди по внутренней наполненности были совсем иными, чем мы; может, внешне и неотличимы – руки, ноги, брюхо, голова, – но внутренне, где нынче у многих глухота и пустота, и проливался, ничуть не мелея, тот хрустальный ручей-студенец, омывающий правоверную душу.

Мощей древнего русского скифа так и не сыскали, но «на заморные кости» (бивни) мамонтов уже в семнадцатом веке были открыты доходные поиски: «шерстнатый гигант» не пожелал покоиться в ледяных пещерах Бырранга и сам полез наружу взглянуть на мир, а помор, поначалу из простого любопытства, ухватился за необыкновенную гигантскую кость, вытянул тяжелый бивень наружу, и тут открылся глазам сибиряка огромный погост «земляного оленя». Таился «покойник» тысячи лет, и вдруг объявился, незваный.

«Земляной олень» (мамонт), по преданиям коми-зырян, ненцев, хантов, манси, жил во времена творения мира и был настолько грузен, что проваливался под землю. В пробитых мамонтом тропах возникали ручьи и реки. Воспоминания о мамонтах сохранились в преданиях и легендах.

Появились мамонты в Европе, Азии, Африке и Северной Америке около двух миллионов лет назад. Было более десяти видов травоядных исполинов с густой шерстью и небольшим горбом на спине, где скапливался небольшой запас бурого жира.

Мамонты начали вымирать двенадцать тысяч лет назад из-за коренных изменений климата. Наступило оледенение, животные потянулись к югу. Пихтовые и кедровые леса погибли, их сменили мелколесье, дикоросль и тундра. Мамонтам, наверное, не хватало еды и воды на питьё. Постепенно великаны измельчали, их потомство выродилось в карликов. Последний свой срок мамонты и саблезубые тигры доживали на островах Врангеля и Святого Павла три тысячи лет до н. э., прежде чем окончательно сгинуть, но остаться в легенде. Разнообразный животный мир в бескормицу и долгую стужу оскудел, вымер, а вместе с ним, недолго продержавшись под небесами, сошли в землю многие неведомые нам народы, унося с собою долгую жизнь Арктиды. И какие-то чужестранцы-сквалыжники до сей поры изощряются в ереси, разносят по миру сплетенки и побасенки, дескать, русские – молодой народ из семнадцатого века, что у них нет своей истории, своей родины. И науськивают на нас пришлые племена с Алтая, дескать, это они истинные хозяева Арктиды, а те, соблазненные новыми сказками антлантистов, лутеров и папёжников, со всех сторон наседают на русских скифов, кто спас их от вымирания и в новых духовных одеждах ввел в современный мир…

История Арктиды – долгий сказочный миф, сокрытый от наших глаз и ждущий, наверное, нового сотворения мира, чтобы повториться через сотни тысяч лет в каком-то ином образе. Именно здесь, в Арктиде, жили русские великаны, сюда наезжал святорусский богатырь Илья Муромец, воспетый в былинах, когда сполз с печи на лавку, отправился к Скифскому океану, соблазнил у Святогора жену, а потом обманом завлек и заклепал хозяина Гипербореи в гробу, и тот испустил дух.

В горах Бырранга на Таймыре есть река Мамонта. Кто и когда дал затерянной в черных мрачных горах речушке такое название, я не знаю… Эти места мало кто посещал. Может, и наведывался сюда мезенский землепроходец по прозвищу Волк, но он даже своей фамилии не оставил на память; дескать, жил такой груманланин Волк и копал на Таймыре серебро…

Мистические черные зубастые горы Бырранга посреди красно-рыжей тундры случайного пришельца ударяют своим трагическим видом в самое сердце и отвергают от себя. Кочевники-нганасаны считали эти каменные стены царством злых духов, за которым и начинается потусторонний мир. Пугаясь стихии, нганасаны обходили стороною горы Бырранга, простирающиеся до Енисея на 1200 верст.

От Лены до Оленька и Анабары, почитай лет двести ходили мезенские промышленники морем, перевозили