В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

замыслов, а стали ждать удобного случая, чтобы снова исполнить задуманное. Решили заманить в плен Ивана IV Васильевича Грозного, сдать в руки польскому королю… И опять «дырка от бублика». Явился великий внук Иван IV Васильевич, полонил торговый город, охваченный чумою, заковал в железа триста зачинщиков и отвез в Москву на дознание. Была устроена показательная казнь, но почти всех государь в последнюю минуту помиловал, вернул им имения и жизнь.

И вот прошли от битвы на реке Шелони многие сотни лет, и на Руси исподтишка уже в который раз стало вспухать нестроение, московским либералам-диссидентам до ужаса хотелось дать русскому народу глоток свободы, которую они так якобы и не получили в семнадцатом году из-за злодея и кровопийцы Сталина; со всех углов они принялись трубить, что в Новгороде было короткое время истинной народной воли, которую крепостная Русь прозевала, проворонила, пропустила мимо носа, – это конец пятнадцатого века, время, которое Господь давал в нравственное научение, а темные русские нечесаные рабы и не заметили… И когда замечательный русский писатель Балашов сочинял роман о Марфе Посаднице, затейщице коварного заговора, он писал о ней как победительной удивительной Новгородской боярыне, затеявшей великое смущение в народе ради обретения свободы от Московитов, но она лишь замутила головы простецам, устроила шумную голку, а на восстание не решилась, да и «большие головы» не поддержали, и новгородский заговор закончился впустую.

И либералы через сотни лет вспоминают эту сумятню против Москвы с прежним чувством сожаления, как неудавшийся новгородский заговор против Москвы, неудачное восстание новгородской вольницы, а не тайные затеи продажного купечества. В год создания романа «Марфа Посадница» Балашов много беседовал со Львом Гумилевым (скрытым либералом), и как сын ленинградских артистов, склонных к игре чувственного душевного огня, Дмитрий Михайлович и сам был полон подобным настроением, скрытой неприязнью к России, в которой всё плохо, всё скверно и некуда любовного взгляда приложить.

Теперь о сути, о чем затеялся этот монолог. Новгородцы плавали в Ледяной океан на трёх соймах лишь дважды в тринадцатом веке, обогнув Скандинавию, посланные Новгородским Отцом Василием, и больше в Скифский океан не совались и промыслами там не занимались, ибо с мезенскими староверами у них были натянутые отношения из-за «ереси жидовствующих».

Лишь на Выге жил кормщик Амос Корнилов, который лет двадцать ходил в океан на промыслы, а новгородцы-ушкуйники, пока не потеряли москвичам Великую Пермь, плавали на соймах по Волге и грабили купцов… (Эти заметки о Новгороде понадобятся позднее, когда подойдет срок вспомнить Русское Устье (Русское Жило)… Вот и к моей реке Мезени новгородские купцы имели некоторое притязание, якобы дальняя волость на Зимнем Берегу имела с ними какие-то исторические связи – и это тоже игра ума. Ибо их промысловое дело велось лишь на соляных варницах, где послушники из Соловецкого и Сийского монастырей валили на борах лес, возили к морю, разделывали на чураки, в цренах варили соль, сушили и в рогозных кулях на насадах и шняках поднимали с перевалками до Москвы. Были у них несколько рыбацких станов по Летнему берегу, где ловили семгу мужики из монастырских деревень. Но в сторону востока по лукоморью новгородцы не хаживали.

Правда, был из Новгорода мореходец Старостин, о котором я уже вспоминал выше в книге «Груманланы». Он вроде бы имел жалованную грамоту за 1463 год, в которой говорилось, что Старостины уже тогда имели становье на западном берегу Больших Бурунов. Но в покорении Сибири, где бы особенно заявили себя новгородцы в открытии новых земель, – отнюдь не отмечены; были на высоком счету мезенцы, пинежане, двиняне, устюжане, онежане и печеряне; если кто и записался в казачье войско из новгородцев, вологжан и ярославцев, – те шли южными путями сухопутьем вдоль Алтая по царской дороге.

В восемнадцатом веке кочевья русских пахарей двинулись на восток в поисках Беловодья: крепостное право и немка Екатерина так натерли выю крестьянину, что терпеть гнёт далее уже не оставалось сил. Это было воистину новое великое кочевье, побег из неволи, изъедающей православную душу. По приблизительным подсчетам, двинулись в Сибирь более двухсот тысяч крестьян. Я не знаю, шли ли православные на север Чукотки, где течет река Беловодье (Молочная): откуда взялось это название; или первый поток скифов принес с собою, уходя от заморозных ветров с леденеющего океана, или поморы-промышленники, кочуя по лукоморью, достигли восточной оконечности земли, где не было властей, но безграничная воля и царственная, обвораживающая сердце вселенская красота; или в океан стекали белые воды, так напоминающие коровье молоко. Молочных рек было много по всей русской равнине, где поклонялись тысячи лет Богине-корове и царственному Быку. Об этом поверяют Валдай, Вологда, священная река Молога, Белое море (Молочное).

Индусы, сошедшие с Арктиды от реки Кары и Карского моря в досюльные времена, и поныне поклоняются священной корове, что подсказывает нам о несомненном дальнем родстве двух великих народов. Корова в русском подворье была кормилицей, родницей, спасительницей, заботницей, почетным незабытным членом семьи, по внезапной смерти которой хозяйка убивалась, оплакивая и причитывая, как по родному ребенку, любимым душевным существом, поднимающим русскую родову с самого рождения и сряжающим помора в Ледяной океан на рисковую зимовку. Корова была не просто скотиной, дающей молоко, сметану, сливки, творог, сыр, обрат и т. д. – живой продуктовой кладовкой на четырех ногах, но и замечательным по красоте художественным полотном, тем чувственным живописным образом, который глубоко вмещается в самую душу крестьянина, находя себе место возле самого Бога. Потому Небесная Корова и была тысячи лет русскому скифу Богиней. От коровы всё идёт в дело, и даже сама родящая Мать сыра земля зиждется на корове, от неё веками зависел Хлеб на столе. Если хлебенный каравай почитался по крестьянской иерархии (чину) как ровня батюшке царю и самому Богу Солнцу: «Хлеб на стол, так и стол – престол». Значит, корова была на крестьянской почётной доске даже выше каравая, ибо урожай зависел только от неё… (от назёма).

Когда рай в Гиперборее закатился, осыпалась священная гора Меру, глухая темень накатила на Севера, и племенам, жившим по лукоморью, пришлось туго. Особенно тяжело досталось народу «сыртя», населявшему берег океана от Колы до Колымы. Он погрузился в пещеры гранитных островов, в полуземлянки по лукоморью, со временем измельчился, вылинял, порастерял здоровье, лишь сохранил голубые глаза и густую русую волосню. К середине второго тысячелетия лукоморцы вымерли и… вроде бы совсем выпали из истории. Но в 1927 году археолог Голубцов обнаружил случайно их захоронения на полуострове Ямал. В те же годы (примерно) были найдены кузницы и плавильни народа «чудь», который архангельские