Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

– На кого я теперь могу положиться? Он один был верен мне!

Поцеловал покойника в лоб и выбежал.

Три дня прошли в приготовлениях к похоронам – таким, каких Москва не видела даже при смерти самых знатных людей. А они, эти знатные люди, не любили Лефорта, его шумную и сверкавшую искрами жизнь, считая его выскочкой, которому посчастливилось оказаться рядом с троном. Собственно говоря, для этого было немало оснований – шумные кутежи, амурные победы… Но другие, те, кто близко стоял к Петру, хорошо помнили о его участии в турецком и крымском походах, о его личной отваге, о создании под собственным командованием пятнадцатитысячного Первого Отборного полка, о том, как, не будучи моряком, за огромный труд по организации русского флота он стал адмиралом даже после неудачной первой осады Азова. Успешные действия флота во время второй осады и взятия Азова окончательно укрепили его в числе не только самых активных участников перевода русской армии на новые принципы, но и в числе создателей морской мощи России, которая была явлена миру много лет спустя.

За день до похорон царю донесли, что среди многочисленных родственников Лефорта проявилось недовольство, поскольку оставил Франц Яковлевич много долгов и… никакого имущества. Даже в роскошном доме, который Пётр подарил Лефорту после недавнего стрелецкого бунта, этот странный и непонятный человек практически не стал жить, превратил его во дворец и предназначил царю, где тот уже успел провести несколько торжественных приёмов. Пётр был потрясён, узнав о том, что всевластная мохнатая лапа мздоимства, коснувшаяся в той или иной степени всех его приближённых, обошла Лефорта стороной. Привыкнув действовать быстро и решительно, он тотчас же распорядился все долги Франца Лефорта покрыть за счёт казны.

11 марта, к восьми часам утра, когда был назначен вынос тела, со всех концов Москвы съехались все родственники, военные, думские дьяки, иностранные послы, дипломаты, бояре, потянулся простой люд на Кукуй, к Немецкой слободе: посмотреть, как любимого царского немца хоронят. Любопытствующие во все глаза смотрели на строящиеся Преображенский, Семёновский и Первый Отборный, лефортовский, полки. Видели царя, который сам стоял во главе первой роты преображенцев, показывали пальцами на стоявшего особняком Бориса Петровича Шереметева в тёмном немецком наряде и с чужеземным орденом на груди. Что-то не ладилось, доносилась негромкая ругань по-немецки и по-русски, уже и устали все стоять, а вынос всё оттягивался…

В полдень всё ж пошли. В маленькую церковку могли попасть немногие, но после короткого прощального слова пастора Штумпфа, по дороге к кладбищу, процессия развернулась во всём своём скорбном и грозном великолепии. Трубачи, барабанщики, знамёна, залпы ружейные, орудийные… Сорок орудий провожали выстрелами гроб, покрытый чёрным шёлком с золотыми позументами. При одном из залпов то ли замешкался, то ли споткнулся заряжающий Васька Кожемякин и попал под пороховой заряд, снесший ему голову. Многие, стоявшие на обочине, сочли его гибель особым знаком свыше, предзнаменованием каких-то ужасных событий. Шёпотом поминали антихриста и конец света…

Было и ещё одно происшествие, на которое обратили внимание немногие. Не успела процессия отойти от церкви, как родственники Лефорта, дипломаты, его друзья-иностранцы, шедшие непосредственно за гробом, были оттеснены назад, и место их было занято шустрыми боярами, посчитавшими, что именно их должны видеть люди во главе погребального кортежа. Заметив это, Пётр подошёл к полковнику Пьеру Лефорту, племяннику усопшего, спросил:

– Кто нарушил порядок? Почему идут позади те, кто только что шли впереди?

Лефорт грустно пожал плечами:

– Русские самовольно так решили…

Пётр даже застонал сквозь стиснутые зубы:

– Ну, не собаки ли, а? И это – бояре мои?

Но перестраивать процессию всё же не стал.

За поминальным столом царю стало совсем плохо. Он задыхался, прилагая немалые усилия к тому, чтобы никто не обратил на это внимание. Опустил низко голову, слёзы текли по его лицу, но он не хотел быть замеченным в этой слабости, поэтому внимательно будто бы разглядывал золотое кольцо, какое предназначалось в подарок каждому, пришедшему на поминки. На кольцах были гравированы символ Смерти и дата кончины Лефорта.

Когда уж совсем стало невмоготу, вышел во двор, расстёгивая на ходу ворот, стоял долго, переводя дыхание, в стороне от крыльца, никем не замечаемый. Был в Москве ослепительный мартовский день с ярчайшим солнцем, почти уже растаявшим снегом, весёлыми ручейками и невероятной в другое время года лазурью неба с плывущими по нему плавно облаками… Отдышавшись, вдруг почувствовал за спиной какое-то движение. Оглянулся. С крыльца, украдкой поглядывая по сторонам, торопливо сбегали российские казённые люди. Убегали с похорон так не нравившегося им иностранца, чужака, проститься с которым они пришли не по воле сердца, не по личной приязни или хотя бы только уважению, а единственно потому, что боялись гнева царя. Пётр вспомнил правильные слова, говорившиеся на поминках, произносимые монотонно и фальшиво, бешенство уже подступило к горлу. Встала перед глазами утренняя картина, когда в доме Лефорта те же чиновники, будто забыв, куда и зачем они пришли, сначала осторожно, украдкой, стали таскать еду с накрытых для поминок столов. Уже несколько минут спустя движение усилилось, и столы стали пустеть мгновенно. Только Шереметев стоял у стены, подняв голову, с брезгливой миной…

Пётр вышел из тени и со всей возможной горькой язвительностью обратился к убегавшим, а теперь застывшим в недвижности:

– А куда это вы так торопитесь? Государственные неотложные дела решать? Или подумали, что я уже уехал, можно и наплевать на покойника? Да ведь вы все мизинца Франца Яковлевича не стоите, малую толику того, что он сделал для России, не делаете! Ну, не любите вы его, ваше дело, но уважение явить нужно хотя бы! Быть может, вы радуетесь его смерти? Или его кончина большую принесла вам пользу? Почему расходитесь? Статься может, потому, что от большой радости вы не в состоянии долее притворно морщить лица и принимать печальный вид! Да любой из вас на царской службе за год уворовал столько, сколько честно заработал этот наёмник-чужеземец за всю свою жизнь на этой земле. А ещё говорите: русская душа – широкая душа. Так докажите! Все – назад, немедля!!!

…Горевал Меншиков. По-другому, не так, как царь. Лефорт никогда не был ему близким другом, но наставником-советчиком, остроумцем и лёгким в беседе человеком – был. По вере своей в будущее России, по совместному участию во многих неотложных и опасных делах – был он Александру Даниловичу единоверцем, несмотря на происхождение, на разный культурный уровень, на большую разницу в возрасте. У Петра было немало верных приближённых, но то были помощники царя, а Лефорт и Меншиков постепенно, независимо