Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

– Дозволь, государь, я несколько слов Францу скажу.

Пётр вяло махнул рукой: валяй, мол. Меншиков склонился к уху Лефорта, предварительно осторожно приподняв букли парика двумя пальцами, и зашептал горячо, сторожко поглядывая вокруг. Пётр наблюдал за смешной сценой: Лефорт был почти вдвое старше и Алексашки, и самого царя. Меншиков выглядел рядом с ним совсем уж подростком. Однако по мере того, как он говорил, лицо Лефорта всё вытягивалось, и появилась на нём печать мрачной задумчивости.

Закончив говорить, Меншиков сделал шаг назад и снова замер, вроде бы безразличный ко всему. После небольшой паузы Франц Яковлевич продолжил разговор, но на сей раз он был человеком, принявшим неожиданно очень трудное для себя, но твёрдое решение:

– Мин херц Питер! Я помогу тебе. Завтра… да, завтра здесь, у меня воздадим дань славному нашему Бахусу, позже придёт Анхен, а мне тот же час просто необходимо ввечеру заглянуть кое к кому по делам, не терпящим отлагательства, так что дом останется полностью в твоём распоряжении, государь. Я думаю – мою провинность и моё отсутствие скрасит очаровательная Анна Монс. Надеюсь, ваша беседа будет чрезвычайно интересной.

По сему всё и произошло. На следующий день у Лефорта возлияния продолжались долго и к моменту появления Анны Пётр вроде бы уже успел позабыть – зачем он пришёл в этот дом и почему так торопливо, опустив глаза, хозяин исчез вместе с Алексашкой, который, впрочем, не преминул испросить у царя на то разрешение. Они отправились в дом к Монсам, там долго пили и объясняли мамаше-Монсихе, что всё на свете делается к лучшему…

А слух уже бежал от дома к дому, добропорядочные хозяйки поджимали губы, возводили глаза к небу. В Немецкой слободе все и всё всегда знали. Наблюдали за ухаживаниями и даже спорили – станет ли Анхен русской царицей или просто побудет какое-то время в фаворе. Многие знали о том, что товар-то с гнильцой, что девства нет давным-давно, уже с год, а то и более, что Лефорт, уже потрудившийся на этом поприще, попросту хотел законно пристроить юнгфрау на престол, тайно сохраняя и свой амурный интерес. А уж по поговорке «Что знают двое, то знает и свинья» тайна сия вышла наружу и для Алексашки. Тот мгновенно раскусил замысел чужеземцев, понял далеко идущие цели, и накануне решительного свидания сообщил все полученные сведения своему царственному другу. Чего в этом рассказе было больше: заботы о государстве Российском или боязни потерять дружбу Петра, взвесить не сможет никто. Но факт был царю сообщён. Меншиков за правду отвечал головой:

– Ежели оболгали её и я окажусь клеветником, то твоя воля, государь, поступить со мной, как посчитаешь нужным.

Пётр ощерился смешно, сказал:

– А разве не моя воля тебе, дураку, не поверить вот сейчас, ничего не проверяя?

Побледневший Алексашка молчал.

– То-то! Не забывайся.

После непродолжительных раздумий, противу ожидания Меншикова, Пётр не только не обозлился на Лефорта, не только не приказал удалить его от себя, но даже восхищённо прищёлкнул пальцами:

– Ну, Лефорт! Ну, пострел! И тут успел! При злодейке Софье в фаворитах состоял, теперь вот с Анной… Но тот же Лефорт от Софьи отмежевался со своими стрельцами, в бунте не участвовал, а сразу на мою сторону переметнулся, чем и помог вельми. Да если б не это, только того Франца и видели бы!

Велел Алексашке молчать. Молчание было выгодно всем – и Петру, у которого в некотором смысле оказались развязанными руки; и Лефорту, который после угрозы Меншикова разоблачить интригу перед Петром тоже просил молчать и не сообщать ничего царю. Правда, при этом он недооценил преданность Алексашки… В той, не самой главной в жизни Петра, шахматной партии Лефорт не смог сохранить ценную фигуру, но и не утратил прочные позиции. Не утратил, впрочем, и надежд на то, что со временем начнётся партия новая, где известная фигура второго плана выйдет всё же вперёд и станет-таки королевой, то бишь, царицей. Спустя много лет, вспоминая давнюю и почти поглощённую новыми событиями историю, Пётр Алексеевич отчётливо сознавал, что отношение его к той интриге менялось с годами. Вначале, готовившись к длительной осаде крепости и узнав, что ворота открыты и только и ждут победителя, он, естественно, радовался победе меньше, но гордился тем, что удалось сохранить нужного ему человека, которого мысленно называл лоцманом в неизвестном ему бурном и сложном море европейской жизни. Франца Яковлевича и его родню Пётр видел своей опорой в стремлении переделывать Россию, свернуть её с накатанной колеи на новый путь мировой державы. И лишиться такой поддержки из-за очаровательной, прекрасной, но всего лишь женщины, было бы просто смешно.

А сама Анна… Наверно, у неё не было выбора. Лефорт, видимо, взял её с наскока, а дальше им ничего не оставалось, как держать в тайне этот грех, хотя – какие там уж тайны… Но когда Анна Монс сдалась молодому русскому правителю, она, казалось Петру, по-настоящему полюбила его и всячески заботилась о нём, постоянно напоминала о себе милыми знаками внимания при долгом отсутствии. Запомнился гонец, прибывший к нему под Азов, в самый разгар тяжёлой осады. Узнав, от кого прислан ящик из крепкого палисандрового дерева, Пётр в нетерпении разломал его мощными, жилистыми руками и увидел несколько флаконов самого любимого тогда его пития – цидреоли и приложенные к ним буквально драгоценные фрукты – лимоны и апельсины. Жадно схватив письмо, он увидел ровные строчки, написанные почерком её секретаря: ему Анна, не умея писать по-русски, всегда диктовала свои послания, кроме тех строк, которые предназначались только Петру. Так… Это всё – потом… Где?.. А, вот. По-немецки. Это уж она сама… «Если бы у меня, убогой, крылья были бы, я бы тебе, милостивому государю, сама бы цидреоль принесла. Не гневись, кушай на здоровье, и больше бы прислала, да не смогла достать. Гораздо без вас скучаю, для Бога приезжайте скорей. Верная Анна».

Верная… Шёл год за годом, и Пётр всё яснее понимал, что эта женщина стала для него бедой, наваждением, колдовским кольцом, вырваться из которого не было ни желания, ни сил. Всё реже и реже вспоминал он о жене, наследник рос как-то без него, без его участия. И всё чаще он думал, как о неизбежности, о разводе и новом браке. Знал, какой вой поднимется при одном только упоминании об Анне как о русской царице, как и без того довольно тусклые будут гаснуть преданность и поддержка древних родов боярских, да и многих сподвижников, но не боялся этого.