Книга Джоан - Поль Тюрен

царствования Эдуарда II[5], Джоан предсказала проливные дожди, от которых сгниют посевы и взлетит цена на зерно. Кто-то спросил ее, прочла она это в Евангелии или в Книге Исаии. Джоан ответила, что слушала ветер, смотрела на кроны тополей и наблюдала за течением рек. Она заметила, какого цвета трава, как по-особенному пахла земля, когда ее распахивали, и так же пахли стены аббатства.

За три года до этих проливных дождей я поступила в аббатство, получила монашеское покрывало, а одна из сестер торжественно остригла мне волосы. Аббатиса приняла меня тепло. Скажем так, со всей теплотой, на какую была тогда способна. Она улыбнулась мне, и эта улыбка слегка исказила рисунок ее рта, как будто войдя в противоречие с ее обычными манерами. Я знала, что значит эта радость. Знала, потому что меня просветили. Это значило, что радостно было привести еще одну овечку в свой ковчег. Это значило странное удовольствие посвятить свою жизнь тишине, труду, молитвам, одиночеству и целомудрию. В общем, аббатиса была счастлива, что я разделю ее судьбу.

Поскольку меня зовут Хелисенда Уигморская и я принадлежу к одной из не самых бедных ветвей семейства Уигмор, меня приняли с распростертыми объятиями. Надо полагать, где-то в огромной книге Бога записано, что моя принадлежность к мелкой аристократии Херефордшира дает мне право посвятить свою жизнь чтению Евангелия. Другие девушки, мои ровесницы из не столь хорошего рода, тоже оказываются здесь, в аббатстве. Но они носят не одеяние монахини, а фартук прислуги.

Когда я поступила в аббатство, Джоан была в числе монахинь уже много лет. Ее волосы успели отрасти. Имя Джоан, после имени аббатисы и Иисуса Христа, чаще всего произносили сестры. Мне, однако, понадобилось несколько дней, чтобы совместить с этим именем лицо. Джоан была невидима, заперта в келье, одной из дальних, на востоке, там, где растет большой дуб. Одни говорили, что Джоан больна. Другие – что на нее наложена епитимья. Я тогда поняла, что это аббатиса приказала Джоан уединиться после наказания кнутом. За какую провинность – не знаю.

Джоан появилась однажды вечером, во время службы. Клянусь, я не видела, как она вошла. Ее не было, а в следующую минуту она уже стояла между Розой и Уинифрид, в группе сестер, выстроившихся по правую руку от аббатисы. Я была, как и сегодня, в группе сестер по левую руку от аббатисы, и Джоан стояла прямо напротив меня. Я долго смотрела на нее, пытаясь разглядеть в ее чертах или повадке что-нибудь, что могло бы оправдать то восхищение с примесью недоверия, с каким сестры произносили ее имя. Признаться, я находила ее лицо красивым и прелестным, но простоватым. Оно могло бы быть лицом с иконы. А могло – лицом торговки овощами или принцессы из рода Плантагенетов. Кожа бледная, как у монашки, никогда не работавшей в полях. Дыхание частое. Я пыталась угадать цвет ее волос под платом, как вдруг поняла, что не пою уже несколько долгих минут. И еще до меня дошло, что все это время, когда я изучала Джоан, так ничего о ней и не поняв, Джоан пристально смотрела на меня. Я, конечно, залилась краской и опустила голову. Как могла, нагнала сестер в молитве. Позже, когда я снова решилась поднять глаза на Джоан, она по-прежнему смотрела на меня и улыбалась.

Теперь мне часто думается, что Джоан и каменный ангел – родня. Наверно, брат и сестра. Они смотрят на вас одинаково, не мигая.

* * *

Жизнь в бенедиктинском аббатстве – это однообразие, тишина и труд. Такая, похоже, у монахинь доля – жить смесью надежды и смирения. Они ищут надежду в спасении души, но смиряются с жизнью в бренном мире. Ритм нашим дням и ночам задают службы, от заутрени до вечерни. Иногда думают, что жизнь монахинь – сплошная скука, на самом же деле устав обязывает нас трудиться не покладая рук. Если мы не на молитве, то в огороде, если не в огороде, то на молитве. Даже когда сестры предаются медитации, они все равно внимательны к колокольному звону, призывающему их к порядку.

Наша церковь возвышается на западе аббатства. Каждый вечер она залита светом заката: когда небо не пасмурное, золотые и алые лучи проникают в три больших окна и играют на колоннах напротив. Но небо в Йоркшире часто бывает пасмурным, особенно в последние годы. После пострига мне не так уж часто доводилось видеть эту игру света. Однажды вечером, в конце лета, я увидела, как алый закатный луч дрожит на камнях и они будто оживают. Сестры собираются здесь на каждой службе, и ночью тоже. Путь от общих спален до нефа церкви лежит через монастырские галереи. Среди зимы ледяной холод рассекает наш сон надвое, как нож. Если церковь – центр нашей монастырской жизни, то внутренняя галерея – сердце аббатства, сестры медитируют там в тишине, а послушницы учатся. Каждое утро многие монахини собираются в зале капитула для перечня дневных работ под присмотром аббатисы и под началом настоятельницы. Или Уинифрид, самой старшей из нас. Ей все повинуются почти инстинктивно, не подвергая сомнению ее авторитет.

В аббатстве есть большая кухня, лазарет, помещения для прислуги, общие спальни для послушниц и для монахинь, кельи вдоль правого и левого крыла, ризница, каминная с одной печью на всех, где сестрам позволено собираться в самые лютые зимние холода. А вокруг земли поместья, полученные в дар нашей общиной уже очень давно. Огороды, фруктовый сад, побитые грозой сливы. Скромная конюшня, хлев и амбар придают этой части аббатства вид двора процветающей фермы. Есть, разумеется, и крепостная стена, ворота и маленькая восьмиугольная башенка, назначения которой я так и не поняла.

Келья аббатисы расположена в двух шагах от зала капитула. К ней примыкает еще одно помещение, служащее ей приемной и кабинетом. Там, говорят сестры, хранится реликвия очень большой ценности, мощи святого Катберта Линдисфарнского, завернутые в шелк. При них грамота, рассказывающая о странствиях мощей до нашего аббатства, что подтверждает их подлинность. Некоторым сестрам было позволено увидеть грамоту. Мало кому удалось полюбоваться реликвией. Аббатиса ревниво хранит свои сокровища. Для нее, на-до думать, ревность не входит в число смертных грехов.

Аббатиса следит за соблюдением устава. Она проверяет, достаточно ли ткань наших облачений жестка и шершава. Напоминает закон святого Павла, согласно которому женщинам следует молчать на собраниях. Время, не отведенное молитвам, мы должны посвящать женским работам. Аббатиса полагается на кухарок, чтобы нам не подавали слишком вкусные кушанья, – достаточно, чтобы