Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

у них забитый. Странная вещь! мужчины заботятся о своём туалете, женщины же относятся к нему с небрежением… У простолюдинок тяжёлая поступь; ноги их обуты в уродливые сапоги грубой кожи; и лица, и стан их лишены изящества; даже у молодых землистый цвет лица, особенно бросающийся в глаза на фоне свежих лиц мужчин. Во всех классах русской нации красивые мужчины встречаются чаще, чем красивые женщины, — что отнюдь не мешает обнаружить и среди мужчин множество плоских, лишенных выражения физиономий. До сих пор я ни разу не встречал на улице простолюдинки, которая бы показалась мне красивой; подавляющее же большинство их, по-моему, на удивление уродливы и до отвращения нечистоплотны. Странно подумать, что именно они — жёны и матери мужчин с такими тонкими и правильными чертами, с греческим профилем, так изящно и гибко сложенных, как видишь это даже в низших классах русской нации. Нет ничего прекраснее русских стариков — и ничего ужаснее старух».

Ну! чего вам ещё надо? каких ещё откровений? Но официальной версией было, конечно, создание рекламного буклета для абсолютной монархии, и потому абсолютный монарх его принял и даже ему благоволил. Однако с каждой новой сказанной им фразой, с каждым новым оборотом разговора на безупречном, хотя и несколько вульгарном французском языке — так болтали санкюлоты, а не дворяне, — Астольф убеждался, что в России всё действительно не то, за что себя выдаёт. Так и этот сорокатрёхлетний монарх, о котором говорили, будто от взгляда его светские женщины падали в обморок. В действительности он был да, ужасный красавец — именно красавец и именно ужасный, то есть тот, к ногам которого хочется пасть и лобызать сапоги; но чем далее они говорили, тем яснее становилось Кюстину, что перед ним превесёлый малый и даже то, что в Париже называется mauvais sujet или даже lutin, то есть юноша с причудами, любитель пригласить на интимную вечеринку вторую пару или даже специально обученную chien pour du plaisir. Он был весел без принуждения и дружелюбен без искусственности. Он вёл себя как один из немногих людей, кому в России было нечего бояться, что при его положении и сложении было отчасти даже естественно. Ну-ну, мой милый, спросил он фамилиарно, как вам наша Россия? Ваше величество с полным правом могли бы сказать «моя Россия», произнёс де Кюстин с должною учтивостию, полагая, верно, что величеству будет приятно.

Нет-нет, лукаво погрозил ему пальцем самодержец и взял из бонбоньерки засахаренный орех, приглашая французского гостя сделать то же. «Моя» пусть говорит тиран, пусть так говорит Наполеон, который кончил тем, что стал узником Cвятой Елены, самым популярным пациентом жёлтых домов и даже тортом. Ce n'est pas notre chemin, nous irons dans l'autre sens. Я вам скажу, а вы это запишите в тетрадочку и распространите или просто запомните. Искусство управления, мой милый, заключается в том, чтобы проследить особенности страны и соответствовать им, а не в том, чтобы ломать эти установления об колено. Надобно просто понять, в чём ваша страна лучше всего, и если она хорошо чирикает, то не заставлять её мурлыкать, как говорите вы, французы; faire lui ronronner. Записали? Отлично. Можете цитировать, но, разумеется, со ссылкой. У нас в России ссылка первое дело, — и он засмеялся, показав прекрасные белые зубы. Ах, ах, ах, подумал про себя де Кюстин.

Они болтали очень мило, император никуда не торопился, и французский гость настолько осмелел, что сказал с фальшивой, как всё французское, скорбью:

— Нельзя не пожалеть, ваше величество, о том, что погиб в расцвете лет выдающийся поэт Пушкин. Я сам не мог вполне насладиться им по-русски, но люди знающие — например, воспитатель его высочества наследника — говорили мне с совершенною доверительностью, что он был русский Гёте и значительно больше, чем русский Байрон. Между нами говоря, Байрона я не очень.

— Погиб? — переспросил Николай с выражением непередаваемого изумления. — Мой милый, хорош бы я был император и самодержец всероссийский, если бы у меня под носом, в столице, первого русского поэта и оригинального мыслителя подстрелили из-за бабы, как зайца.

Лицо императора нахмурилось, и де Кюстин понял, что распространителю подобной информации не поздоровится.

— Но ва-ва-ваше величество… — проговорил он, трепеща.

— Повторяю, хорош бы я был, — сказал император, просветлев и милостиво улыбаясь. — Но он, как вы знаете, был не только мой поэт — я даже иногда называл его «мой Пушкин», — он был моим интимным другом, не в том, разумеется, смысле, в каком это иногда понимали в нашем Лицее, но в том, что я делился с ним заветными мыслями и многие из них его вдохновляли. Ведь именно я однажды сравнил его с последней тучей рассеянной бури, и он совершенно согласился, сказав: пора, брат, пора.

Де Кюстин окончательно перестал что-либо понимать.

— Я, разумеется, слышал, ваше величество, что Пушкин — как вы изволили выразиться, ваш Пушкин — получил образование в Лицее, называвшемся также императорским. Но насколько мне известно, этот лицей, основанный для вашего величества, был впоследствии предназначен для отпрысков аристократии, а вам решено было дать домашнее воспитание.

— Слушайте, Астольф, — сказал император совершенно уже запанибрата. — Вы читать умеете? Хорошо, допустим, вы не читаете по-русски; но кто-нибудь может же вам перевести? Почему в послании, которое он всем нам направил из своей деревни в октябре двадцать пятого года, содержится странный тост «так выпьем за царя»? Все уже знали, что frère Alexandre хочет отойти от дел, раскаяние за papa и всё вот это. Он меня знал с одиннадцатилетнего возраста. Он отлично понимал, кто будет царём. Надо вам заметить, я этот сигнал услышал и уже в сентябре следующего года пригласил его на коронационные торжества. Мы тогда отлично побеседовали и, между нами говоря, bu très beaucoup. И если вам удастся встретиться с кем-нибудь из первого выпуска Царскосельского лицея, спросите его о нумере тринадцатом, он наверняка вам сообщит много любопытного. А почему тринадцатый? А потому что я один не побоялся его носить, суеверия с детства были мне совершенно чужды.

В этот момент Николай подумал: эх, не зря меня в детстве дразнили Николка-врушка, то есть Николка, который врёт и сам же верит; ну вот чего это ради я соврал про нумер тринадцатый? Ведь я не обучался в Лицее, максимум слушал иногда Куницына, а Николку-врушку придумал Мишенька, за что и был поколочен, несмотря на разницу в два года, которую я, как истинный рыцарь, обязан был учитывать. Мишенька был неистощим на добрые шутки и весёлые прозвища, но после того случая поклялся мне в вечной верности. Весьма возможно, что и для меня, и для Мишеньки лицей был бы благотворен; но кто мешает мне думать, что я в самом деле там был? Не я ли в конце концов угадал его истинное предназначение, когда вся комиссия Сперанского ещё не знала, что с ним делать?

Всё это пронеслось в его голове весьма быстро, ибо соображал он, надо признать, скорее всех в империи, что и подало Пушкину повод прозвать его le seul européen.

— Ваше величество поистине умеет удивлять, — пролепетал де Кюстин, совершенно забывший, на каком он свете. Узнать, что Пушкин жив, причём, всего вероятнее, спасён при непосредственном участии императора, было полдела; но узнать, что император лично получил образование в либеральнейшем из европейских лицеев и посещал его тайно, с ведома