Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

нескольких высших сановников, было уже выше его сил. Вдобавок к этому третьей сенсацией оказалось то, что теперь и он, де Кюстин, был посвящён в главную российскую тайну, а следовательно, возвышен в собственных глазах до того состояния, какое едва ли могло выдержать без перегрева его собственное воображение. Всякое бывало с де Кюстином — подвергался он и ограблению, и избиению со стороны солдат, оскорблённых его ухаживаниями, и путешествовал по Италии, далеко не столь цивилизованной, как прочая Европа, — но никогда ещё он не был конфидентом европейского самодержца, и мелькнула у него даже самолюбивая мысль, не прельстила ли императора, тайного единомышленника, его свежесть и элегантность; но мысль эту он отогнал, будучи человеком редкой трезвости.

— Вы ещё более удивитесь, — сказал Николай, — когда я поведаю вам главное; но уж удивлять так удивлять. Мне в самом деле желательно, чтобы ваша книга открыла Европе глаза на могучего полуазиатского соседа. Нам многажды ещё предстоит удивлять вас, и настала пора, кажется, открыть вам глаза на тайну rivière noire.

— Чёрная речка? — ахнул де Кюстин. — Но это место роковой дуэли…

— А возможно, — сказал император многозначительно, — и проплыть по ней самому.

И если бы де Кюстин в эту минуту лишился чувств, он, чем чёрт не шутит, так и не узнал бы величайшего секрета империи, без знания которого вообще ни о чём судить невозможно; но дух его оказался крепок, и Николай приступил.

— Вообразите себе 20 октября 1811 года, — сказал он доверительно. — Накануне открылся Царскосельский лицей, но у нас в России считается, что истинной датой исторического события является не день, когда оно произошло, а следующий день, когда за него наказали.

Де Кюстин угодливо улыбнулся. Это было и в самом деле не лишено.

— Но иногда за него и поощряли, — сказал император, разгрызая сахарный орех. — Профессор права Александр Куницын был невысок ростом, голос имел звонкий, а бакенбарды столь густые, что Александра нашего Пушкина, желавшего ему подражать, оные бакенбарды пленили раз навсегда. Он говорил вступительное слово при открытии Лицея. Не знаю, насколько поучаствовал любезный братец в его составлении или же Куницын сам так глубоко проник в его замыслы, но он ни разу в этой пятнадцатиминутной и весьма увлекательной речи не упомянул имени действующего императора, начинателя всего дела. Директор лицея Малиновский сказал, что не сносить ему головы, и потому, когда Куницына на следующий день вызвали во дворец, никто не ожидал не только триумфального, но даже и попросту благополучного исхода. Однако, как вы успели заметить, члены нашей семьи умеют удивлять. 

2

— Здравствуй, Куницын, — сказал Александр Павлович. Ему было 34, Куницыну — 28.

Мы перейдём тут на другой стиль, которым писали тогда дневники и письма, а сто лет спустя — исторические романы. То был стиль, когда главная тенденция эпохи ещё не определилась, а потому господствовала поэтика умолчаний. Между фразами делались большие паузы, которые слушатель мог наделить произвольным содержанием. Таким стилем написан был лучший русский исторический роман, похожий более на стихи. В таком стиле можно сообщить, что день был сух и ясен, накануне выпал первый снег, и лицеисты успели поиграть в снежки. Утром следующего дня было морозно. Куницын видел в этом предзнаменование.

Куницын поклонился со скромным достоинством. Как многие умные коротышки, он не пыжился и потому никогда не был смешон.

— Ты хорошо вчера говорил, — сказал император, — и я желаю, чтобы ты продолжал. Мне отчего-то представляется, что вчера ты был ограничен формою приветствия, но в действительности хотел сказать больше.

— Если бы я высказал вашему величеству всё, что думаю о времени сих великих начинаний, церемония открытия и к утру бы не кончилась.

— До утра не обещаю, — улыбнулся император, — но сейчас прошу тебя развить одну идею, показавшуюся мне Zweckmäßigkeit, как говорят у вас в Гёттингене.

Всё-то он узнал про меня, понял Куницын. Это значит, ему показали досье; вероятней всего, знает он и про ту историю, но честность — лучшая политика.

— Ты сказал, что всякая нация должна исходить из своего предназначения в мировом, как ты выразился, концерте. Поясни мне, каково в твоём представлении место России, потому что на этот счёт единого мнения нет ни у нас, ни в Европе. Ты сам понимаешь, что теперь довольно тревожно. Очень вероятно, что нам придётся воевать, и сам же сказал, что мы собрались во времена грозовые. В такие времена хорошо знать, что именно мы защищаем, то есть каково предназначение нашего Отечества.

— Это не моя идея, ваше величество, это идея Шлёцера. Но я это не переваливаю на Шлёцера, просто говорю, что честь открытия не моя.

Он открыто улыбнулся, и так же открыто улыбнулся император.

— В самых общих чертах гёттингенская школа исходит из того, что Земля являет собой организм, антропоморфию, или по крайней мере человек так её воспринимает. Двуполушарность планеты соответствует двуполушарности мозга, определённая симметрия Америки и Африки указывает как бы на вид спереди и вид сзади, генератором идей выступает Европа, мыс же Горн, согласно теории Вальца, указывает на истинную причину неутомимого южноамериканского любострастия.

Они снова улыбнулись, разговор ладился.

— Каждой нации надлежит осознать своё назначение и не переламывать, но развивать его. В этом смысле, ваше величество, я полагаю, что назначение нашего отечества — рождать гениев, и в этом смысле Россия является ещё не до конца осознавшей себя маткой мира.

— Интересно, — сказал император. — В силу каких же это условий Россия рождает гениев? — в чём, конечно, сомневаться нельзя, но любопытно понять причину.

— Полагаю, ваше величество, в силу потребности, — нашёлся Куницын. — Реформы, вами предполагаемые, столь грандиозны, что историческое место как бы освобождается и, подобно вакууму, всасывает в себя фигуру нужного масштаба. Как учит Гессер, история есть потребность. Позволю себе сказать более: не-гении в России не выживают в силу условий хотя бы климатических, ибо уже для того, чтобы спустить ноги с кровати, нужна исключительная вера в то, что это кому-нибудь нужно. Так появляются люди, выкованные условиями суровыми, но изобильными, и сами соответствующие этому определению.

— Ну-ну, — сказал Александр. — Сядем, ибо разговор не быстрый, мне интересно.

— Я очень этому рад, ваше величество. Нет ничего хуже скуки.

— Ну, скучать не придётся, — сказал император загадочно; он любил иногда выразиться так, что вроде и густо, и пусто. — Я полагал, Куницын, ты мне скажешь… ты, может быть, хочешь курить?

— Меня пытались приучить в Германии, ваше величество, но невкусно. Я понюхал бы, с вашего разрешения.

— Ну понюхай, — небрежно разрешил император. — Бабушка покойница очень любила, говорила — проясняет мозги. Так вот, Куницын, я что же говорю: я полагал, ты скажешь мне, что le développement de caractères forts contribue uniquement à la tyrannie.

Это была мысль столь крамольная, что он на всякий случай высказал её по-французски.

— Тирания, ваше величество, не порождает ничего, кроме тирании, — сказал Куницын с той храбростью, с какой высказывают мысль на первый взгляд смелую, а в действительности глубоко комплиментарную. — Тирания слишком