Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

легко перерождается в ужасную кровавую диктатуру, что мы видели в Париже. Тирания лишает умственной свободы. В лучшем случае она способна вызвать известную невротизацию, вроде материнских побоев, но cet outil, comme la guillotine, peut être appliqué une fois. После неоднократного применения такого ребёнка следует отнять у родителей.

Александр посмотрел на Куницына с новым интересом.

— И куда же деть? — спросил он странно.

— Излечить такого уродца, я полагаю, способно только здоровое общество; вообще я вчера уже говорил, в меру своего разумения, о порочности домашнего воспитания.

— Это да, это я помню, — сказал император. — Тут, видишь ли, Куницын, какое противоречие. Я потому тебя и позвал, что ты, как мне кажется, думаешь в верном направлении и поможешь мне разрешить одно сомнение. Одно сомнение, — заговорил он медленнее, словно прямо во время беседы тщился разрешить мучающий его вопрос. — Мне тут представили давеча в Москве интересного врача, он преподавал анатомию Гёте и вообще вращался. Сейчас думаю его перевезти сюда, потому что не всякому же первому встречному я могу пожаловаться на ревматизм. А этот как будто сообразительный. И вот он мне сказал: беда российской медицины в том, что она умеет лечить и даже, пожалуй, оперировать, но не умеет выхаживать. Это навело меня на то соображение, что Россия, очень может быть, в самом деле создана рождать гениев. Но исключительно рождать, ибо едва он родится и пригодится, как сразу же от него происходит нежелательное действие.

Некоторое время они молча изучали друг друга; Куницын не отводил глаз, понимая, что если он сейчас не выдержит императорского взгляда, то провалит главный экзамен в своей жизни.

— И вот я думаю, — с усилием проговорил царь, — что тирания в конце концов попадает в замкнутый круг. Она порождает Руссо, а Руссо порождает Робеспьера, который уже рубит головы всем подряд. Надо бы как-то сделать так, чтобы гении порождались, а потом бы куда-то девались, и весьма возможно, что мировой организм, про который ты так увлекательно рассказываешь, должен наконец освоить разделение задач. Европа в силу климатической изнеженности и бурного прошлого не может уже ничего породить, но продолжает нуждаться. Россия может порождать много, много больше, чем ей нужно для нормального развития. Ну это естественная вещь, тут жизнь нервическая, это ты всё правильно изложил. Получается, что в Европе гению неоткуда взяться, а в России некуда деться. Следовательно?

— Следовательно… — Куницын замер, поражённый остротой мысли — не то императорской, не то уже своей собственной. — Нужно наладить в организме здоровый обмен веществ, потому что, если вечно находиться в матке, можно навеки остаться зародышем. Зародышем во всех отношениях — в умственных и нравственных. И такими зародышами мы окружены, ибо они преобладают.

— Ну вот да, — сказал император, как бы получив подтверждение тайных надежд. — Куницын, я не хочу тут Робеспьера. Тут не Франция, и если будет Пугачёв, то это будет резня, и больше ничего. В силу разных причин, которые не время обсуждать, — он понимал, что в серьёзном разговоре миновать эту тему немыслимо, — в силу разных причин у власти в России оказался человек некровожадного нрава и умеренных взглядов. Этим надо воспользоваться, и мне кажется, ты понимаешь мою мысль.

Куницын кивнул, стараясь, чтобы вышло не слишком торопливо.

— Кровь ведь как пускают? — задумчиво продолжал Александр. — Её ведь выпускают наружу, а не внутрь. Внутри она уже была, ничего хорошего не вышло. Я полагаю, Куницын, что делать в России реформы… я сейчас, как ты понимаешь, с тобой говорю как с умным человеком… рано или поздно любой реформатор должен будет отменить себя, и тогда опять пойдёт ерунда. Ослаблять узду не следует, это пробовали, и выходит хуже. Когда я почувствую, что надо опять топать ногами, я просто… ну, у меня это придумано. Я вижу свою старость на Средиземноморье, мне весьма нравится Средиземноморье, я даже писал как-то кому-то, что предпочёл бы в Италии быть уличным акробатом, чем в России царём, и вреда гораздо меньше. Но чтобы в Италии стать акробатом, надо проложить путь, и я надеюсь с помощью Лицея это провести. Мы подумаем, как это назвать.

Эту часть разговора Николай французу не пересказывал, потому что пусть и дальше все думают, будто братец ушёл в Сибирь. Стоило побеждать Наполеона и создавать главную русскую педагогическую утопию, чтобы уйти странствовать в ту часть страны, куда обычно ссылают. Это было бы смешное, неуместное самомучительство вроде раскольничьих самосожжений. Глупее было бы только отправиться на Святую Елену, а ведь такая мысль была — Наполеон уважал братца и писал ему оттуда, нахваливал виды и звал отдохнуть, но дураков нет. Братец прекрасно себя чувствовал в Пьемонте, на берегу Lago Maggiore, и принимал там избранных выпускников Лицея под именем l’abbé Nordiste. Ещё не хватало устраивать ему туда паломничество европейских государей.

— Вот так они и поговорили, — закончил Николай, вставая и прохаживаясь по любимому бильярдному залу любимого Александровского дворца. Он с удовольствием разминал длинные ноги и мельком не мог не залюбоваться своим отражением в любимом венецианском зеркале мастера Молинери. Всё тут было любимое. Уж если ты родился государем, надо хоть чем-то компенсировать неудобства профессии, невзгоды климата, например окружать себя хорошенькими женщинами и любимыми вещами. — На другой день Куницыну прислали орден Святого Владимира, дабы все знали, что этот человек наделён особенными полномочиями, а не просто так преподаёт право. С тех пор Россия представляет собою практически идеальный питомник гениев, с умеренными ограничениями, конечно, и посильной изоляцией. Я думаю, не следует оставлять одарённого ребёнка в семье. Не нужно отпускать его на каникулы. Нужно позволять родителям навещать его, чтобы он порадовался, когда приезжают, и поплакал, когда уезжают. Нужно монашество в скромных дозах, чтобы не происходило слишком частой психологической разрядки и возникало должное напряжение. Нужны физические упражнения и комфорт без роскоши. Нужно, чтобы воспитанник всегда ощущал себя в суровой, но любящей руке. Вы это тоже можете записать, — повторил он со значением, заметив, что де Кюстин смотрит ему в рот с немым обожанием, совершенно забыв о главной миссии.

Николай понял, что вопросов сегодня больше не будет. Это было обычное, увы, следствие царской откровенности: осознав себя допущенным и в каком-то смысле равным, — хорошо, хотя бы сопоставимым, — всякий впадал в состояние рабское. Ещё холоп мог обрадоваться и, так сказать, духовно расправиться; но аристократ или жрец прекрасного растекался совершенной лужей. Хорошо, что Куницын не так говорил с братцем. Николаю самому придётся задать себе все вопросы, и нет уверенности, что Кюстин правильно запомнит.

— Вы спросите, конечно, — сказал Николай небрежно, рассматривая свои ногти и понимая, что эти ногти француз запомнит, а стало быть, и слова сохранятся в уме. — Вы, конечно, спросите: отчего же не сделать государственное устройство таким, чтобы гений мог развернуться, так сказать, pleinement, как называл это Панглос? Почему бы в самом деле — это я действительно заинтересован знать, — почему не обставить жизнь в России такими условиями, чтобы она стремительно двигалась к прогрессу? Почему ей не встать на тот путь, по которому так усердно движется Европа или тоже интересная страна — Североамериканские штаты? Это можно, очень можно было бы сделать. Но, primo, тогда откуда возьмутся гении? У вас они исправно плодились, пока не расшатали страну до полного ничтожества, последний