Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

был Бонапарт, спасибо, надорвались. Secundo: дана большая, холодная, с трудным земледелием страна. Народ таков, что распускать его никак невозможно — тут же разбой или всеобщая тупая, безумная лень. Россия тоже умеет удивлять, плюнешь — и попадёшь в парадокс: свобода нужна гениям, а остальные, чуть её получат, первым делом гениев передушат. Ну сами посудите, это как родительский дом: стоит ребёнка в нём задержать — и это ещё хуже, чем запоздалые роды. Любовь становится тесна, забота обременительна, да и родителям надо пожить, не вечно же им хлопотать над выводком! В идеале ребёнка надо воспитывать среди сверстников, не отравляя опекой. Истинная заслуга отечества — вовремя отпустить сына. И если вообразить, что данный сын отечества создаст среди соседей достойную славу родине, чего ещё требовать от него?

Кюстин оживился. Николай нарочно заострял мысль, чтобы нельзя было не ответить.

— Но, ваше величество, — сказал он осторожно, — вы говорите, что гений толкнёт Россию на путь прогресса. Как же можно избежать этого пути? Хотите ли вы лишить Россию всех благ современного передвижения, современного обмена мыслями? Хотите ли вы замедлить её исторический путь?

— Нет, нет! — воскликнул Николай. — Как вы могли подумать!

Кюстин с облегчением улыбнулся.

— Не замедлить, нет! Мы хотим, чтобы исторического пути вообще не было! Какая разница, двигаться к смерти пешком или мчаться на паровой машине? Нам совершенно не нужен прогресс с его неуклонным развратом и порчей нравов. Напротив, Россия лучше всего чувствует себя, когда тормозит. Если бы меня спросили, какой эпитафии я себе желаю, я не нашёл бы лучше таких, например, слов: «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства и всё это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самостоятельности, одними правительственными средствами».

— Чьи это слова?

— Ах, мой милый, — сказал Николай с прелестной улыбкой, — российскому самодержцу всё приходится делать самому. Даже слова для собственного памятника приходится измысливать лично.

— Это очень хорошо сказано, однако, ваше величество, вы не сможете остановить время…

— Время! — рассмеялся Николай. — Ещё одна иллюзия. Время проявляется только в одном: рождаются дети. Так получилось, что на нашей морозной почве, в условиях умеренной тирании, с хорошо развитым образованием — они прекрасно получаются! Я даже сказал бы, что это вообще лучшее, ибо они именно получаются, а всё, к чему население прикладывает руки, выходит так себе. Так вот, к моменту, когда эти дети начинают подтачивать устои, должна быть всего лишь готова тайная тропа наподобие североамериканской, по которой их переправляют в безопасное место. Пусть они там создают чужое процветание, условием которого является прогресс. Наше же процветание возможно лишь при отсутствии прогресса, и нам не надо, не надо, не надо всей этой пошлости! Максимум, на что мы готовы пойти, это железная дорога. Монгольфьер — это уже чересчур.

Кюстин не знал, шутят с ним или делятся заветным, и потому напустил на себя вид вежливо-польщённый, но в каждую секунду готов был с облегчением рассмеяться.

— Я только хотел бы знать, — спросил он не очень уверенно, — как вам удалось так всё устроить с Пушкиным? Всё-таки похороны, многие знали, видели…

Велик, о как велик был соблазн рассказать о похоронах братца, которого тоже многие знали, видели и находили совершенно неузнаваемым! В стране, где можно под видом царя похоронить крашеную куклу, о которой скажут только, что непохож — видать, совесть замучила, — спрятать первого поэта, которого читали пять сотых от населения, не составляет вообще никакого труда; какая разница — сослали, убили, убежал? Куда-то делся. Но тут, он хорошо это знал по бюджетным ведомостям, миллионы пропадали бесследно, беглецы уходили на Дон, невест увозили из-под венца — надо будет, кстати, проследить хоть за супружескими нравами, если уж ничего нельзя поделать с бюрократическим воровством; что им Пушкин? Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда. А если бы вместо «птичка Божия» было сказано «Цезарь Борджиа»? Цезарь Борджиа не знает ни заботы, ни труда. Полноте, да вообще бы никто внимания не обратил! Кто будет дорогу строить? Пушкин. Кто будет на скрипке заниматься? Пушкин. Да и репутация у него в последнее время была двусмысленная, прощаться пришли сотни, скорбели тысячи, а миллионы запомнили только, что погиб из-за бабы. Это они хорошо придумали. Николай вспомнил их последний разговор и задумался.

— Впрочем, — сказал он с грустью, — есть одно непременное условие, которое спасаемый обязан соблюдать. Лотова жена не должна была оглядываться, Эвридике не полагалось останавливаться. А Орфею не следует возвращаться.

— То есть когда-нибудь, со временем…

— Никакого времени, — отрезал Николай. — Возвращаться категорически запрещено.

— Но могу ли я, — начал Кюстин робко. — Могу ли я получить сведения… как-то увидеться, я не знаю, как-то поговорить с ним?

— Его никто не прячет, — сказал Николай. — Поищите, мир велик. Но вы ведь приехали в Россию, а в России его больше нет. Что до особых примет — вам они известны: он совершенно бессмертен и всегда об этом догадывался. У каждой нации должен быть свой Агасфер. Дерзайте, мой милый, попутного ветра в корму! Кто ищет — тот всегда найдёт.

3

К исходу второго года — а быстрей не бывает — всё определилось наилучшим образом. Поистине, когда дело богоугодно, люди расставляются сами собой. Никто не подбирал их специально, оставим теорию заговоров слабым умам, навсегда зависшим между безверием и фанатизмом, то есть двумя видами слепоты; зрячий знает, что все на свете вещи сами собой складываются в единственную фигуру, ясно свидетельствующую о творце. Иногда это может быть пирамида, иногда храм, иногда хвостатая звезда. В нашем случае это была река с берегами, с мостиком, с плывущим по ней судёнышком, на котором были Капитан, Матрос и Пассажир. У Пассажира, как водится, был Предшественник. Этот был самый умный и, как часто бывает, самый сонный: сонливостью он маскировал ум. Лучшим его талантом вообще было искусство прятать и прятаться, и даже, казалось, растворяться. Иногда он был тут как тут, а никто его не видел в классе и даже записывали отсутствующим, но вдруг он чихал или всхрапывал.

По берегам глазели любопытствующие. В их числе таились Друг, Неудачник и Не Желающий Ехать. У истока стоял Таможенник, в устье дежурил Канцлер. В гуще толпы сновал Пересмешник, чтобы собравшиеся не относились к себе слишком уж всерьёз. Иногда Куницын дивился тому, как справедливо Господь составляет команду, когда нуждается в том. Никто ведь не заботился о том, чтобы в Лицее представлены были все главные типы русского общества, способные обеспечить его функционирование. Видимо, типы эти сами собой складывались в любом русском обществе, где бы оно ни собралось. И в самом деле, поскреби любую компанию — и тотчас обнаружишь в ней по крайней мере самые заметные типажи: первым наверняка покажется Пассажир и тайно враждебный ему Не Желающий Ехать. Хорошо, ежели найдётся Капитан. А иногда, на беду, русский человек окажется на русском ветру в одиночестве, и тогда внутри у него заведутся и начнут разыгрывать историю все перечисленные личности —