До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

Я зажмурилась от света фонарика, направленного мне в лицо. Терять было нечего. Надо было как-то выкручиваться. Прикрывая ладонью глаза, я с вызовом ответила:

– А хоть бы и так. Вам-то что за дело?

Оба полицейских расхохотались. Военный нагнулся ко мне, потянул за конец платка и со словами: «посмотрим, что здесь завернули», – резким движением сдернул его с моей головы.

– Надо же, а я сначала подумал, что страшненькая, – благодушно заметил он. – А, похож, точно моя.

Мужество меня покинуло. Как затравленный волк, я переводила взгляд с одного на другого. Кто же знал, что этот военный и есть тот самый Завьялов, именем которого я хотела прикрыться?

Завьялов погасил фонарик и решительно заявил:

– Она пойдет со мной. Остальным – продолжать патрулирование. Выполнять!

Полицейские нехотя подчинились. Он, сильно сжав мою руку, рывком поднял меня с земли:

– Ты идешь со мной, иначе они отведут тебя в комендатуру.

– Но я ничего не сделала.

– Ты нарушила комендантский час, этого хватит, чтобы тебя шлепнули. Потом. Такое не прощают, – усмехнулся он, намекая на последствия удачного удара.

Шантаж

Завьялов привел меня в какое-то полуподвальное помещение и закрыл дверь на ключ. Пахнуло сыростью и плесенью. Щелкнул выключатель. Я мельком огляделась. Обстановка более, чем скудная: в углу старый кухонный шкаф, посередине – облезлый кожаный диван, несколько стульев сгрудились вокруг некрашеного стола, под которым стоял ящик с пустыми бутылками, да ещё, пожалуй, окурки, разбросанные по всему полу.

Унтер-офицер предложил мне снять пальто, бросил его на один из стульев, туда же отправил свою шинель, а сам, развалясь, удобно устроился на диване. Я стояла, не зная, куда деть руки, когда он бесцеремонно в упор разглядывал меня.

– Годится! – закончил он свой осмотр, решительно поднялся и шагнул ко мне.

Я попятилась. Отступая, я наткнулась на что-то жесткое. Это был необструганный топчан с запекшимися следами крови. Перехватив мой взгляд, немец пояснил:

– Здесь говорят даже молчаливые. Но тебя я бить не буду. У меня другие планы.

Он щелкнул наручниками, и я оказалась прикованной за руку к водосточной трубе. «Предусмотрительный. Боится за свою рожу», – пронеслось у меня в голове.

Завьялов закурил, сладко затянулся и принялся объяснять свои планы:

– Понимаешь, я как раз собирался сейчас завалиться к какой-нибудь подружке на всю ночь, а тут и ноги топтать не надо. Сама пришла, – он ухмыльнулся. – Тебя как зовут?

Я демонстративно отвернулась, а он продолжал:

– Мы договоримся? Тебе ведь не нужны неприятности?

Я упрямо молчала, мысленно ругая себя за то, что так глупо влипла. Повернувшись, пронзила его испепеляющим взглядом: пусть не думает, что его боятся.

– Не надо так на меня смотреть. Не я виноват, что ты здесь. Большевики всё ценное увезли или взорвали. А вас оставили. Нам. Вот мы и вывозим бесплатную рабочую силу. Эшелонами. Но, – загасив папиросу о стол, он испытующе уставился мне в глаза, – если какая-нибудь краля не хочет ехать в Германию, я могу помочь. Не за так, конечно. Принесет ко мне на квартиру литр самогона под вечер. Сама! И сидит спокойно дома. Так и быть, с тебя даже самогон не возьму. Я сегодня рыцарь.

– Кобель ты паршивый, а не рыцарь! – не знаю, как это у меня вырвалось, я не хотела его злить.

– Пусть так, – согласился он, – а ты – дура. Я думал, всех дур в Германию угнали, так нет же, ещё одна осталась. Пойми, наконец, женщина – это всего лишь военный трофей, что-то вроде добычи на охоте. И никто, – он выдержал выразительную паузу, – в отличие от меня, согласия не спрашивает. Вступает в силу закон войны, вернее, право победителя: увидел, понравилась, взял. И никаких угрызений совести. Так что всё по правилам.

Мне стало так противно и гадко от его циничных речей, что у меня невольно вырвалось:

– Скотина.

Он резко обернулся и полоснул недобрым взглядом:

– Скотиной быть проще: совесть не болит и всегда при деньгах. Я бы на твоём месте не ругался, грубиянка. Пока я веду себя культурно, а вообще-то я за тебя уже заплатил – могу не спрашивать.

Если раньше я ещё на что-то надеялась, то после этих слов до меня начал доходить истинный смысл того, почему я здесь. Конечно, краем уха я слышала подобные истории, но мысль, что это должно произойти именно сейчас и именно со мной, надвигалась неотвратимо и страшно. Я начисто лишилась способности думать о чем-нибудь другом.

Всё во мне протестовало. Он не может со мной так поступить! Я же не просто так, я выполняю задание. Меня надо допрашивать, а не… Может, потребовать, чтобы меня отвели куда следует? Я почувствовала, как кровь отливает от моего лица:

– Как заплатил?..

– Очень просто, – пояснил он, пристально наблюдая за мной и фиксируя взглядом малейшее движение, – тебя наш информатор сдал. Девка, говорит, у меня есть на крючке неплохая: глазищи тёмные, а волосы, как лён. Я подумал и заплатил. Знает, стервец, мою слабость.

Совсем весело получается. Кто же этот гад?

– Ты что же меня… купил?

– Не тебя, – снисходительно поправил мой «хозяин», – мы же не в Африке, а информацию. За неё дают деньги, свободу, жизнь или передышку между пытками. А уж как её использовать, зависит от того, у кого она находится. Пока она у меня. Пока. Тебя ведь зовут… Наташа?

От его внимательного взгляда не укрылось то, что я вздрогнула. Удовлетворенный тем, что я себя невольно выдала, Завьялов рассказал, что знает обо мне.

– Короче говоря, – подвел итог сказанному, – Данилова Наташа – интересный собеседник на допросах. Тебя выпотрошат, как курочку, а потом обезображенный трупик закопают где-нибудь на пустыре.

Отпираться было глупо. Я уверенно заявила:

– Я ничего не скажу.

– Какая наивность! – удивленно воскликнул он. – Это вопрос времени и усердия. Что же ты несёшь?

Он заинтересовался моим пальто: внимательно осмотрел все швы, тщательно прощупал лацканы воротника, рукава, осмотрел карманы. Ничего не обнаружив, жёстко сказал:

– Игры в благородство кончились. Теперь ты.

Завьялов подошёл ко мне. Он смотрел именно туда, где, как мне тогда показалось, не бумажный прятался листочек, а жёг грудь лист раскалённого железа.

– Там?

Я инстинктивно закрыла вырез платья свободной рукой и отчаянно замотала головой:

– Там ничего нет.

– Так уж и ничего? – с язвительной насмешливостью переспросил он. – Сейчас посмотрим, – и властным голосом приказал: – Руку убери!

Я замотала головой ещё сильнее.

– Давай сама! – заорал он.

Мне было невыносимо видеть его нагловатую ухмылку. А что мне ещё оставалось? Я не хотела, чтобы он сам это сделал.