Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— То понятно, — кивнул, — тут у вас с лошадями и кинжалами чуть не младенцы управляются. Да и не привел бы ты недостойного. Извини, Сокол, коли что не так, не в обиду я спросил. Что смотрится мальчишкой, оно, может, и хорошо. Места-то здешние тебе ведь знакомы? — теперь он взглянул прямо на Хаджи.

Глаза — странно круглые, очень светлые, как ледок на овечьей поилке ранним предзимним утром — встретились с темными, почти черными. Нет, подумал Хаджи, не свысока смотрит. Тот давнишний красавец-жандарм на сказочных статей жеребце — да, тот чуть ли не щурился свысока — надменно, высокомерно, пренебрежительно. Этот же глядит в упор, как на равного. Без вызова глядит — спросил и ждет ответа.

Какого?

И Хаджи просто кивнул: да, мол, знакомы. Не хвастаться же, недостойно это мужчины.

— Нам бы к Пустому ручью незаметно подобраться… Знаешь, где это?

Вот сразу ясно — чужак этот беловолосый. Пустой ручей ему нужен, видите ли.

— Он длинный, — равнодушно сообщил Хаджи.

Однако беловолосый и не подумал устыдиться. Хотя спросил-то глупость. Вроде как «знаешь ли, где Козье ущелье». А вдоль того ущелья часа полтора идти надо. А вдоль Пустого ручья и того дольше, он теперь и не ручей вовсе, потому и зовется Пустым, не везде и поймешь, где он, этот ручей. Ну и пройдешь не везде.

То есть Хаджи-то пройдет, но он везде пройдет.

Чужак же кивнул едва заметно — словно не выставил только что себя неопытным новичком, а наоборот, сам что-то проверял.

Непонятно.

И дяде Саханджери промах беловолосого промахом вовсе не показался. Смотрел на племянника тоже непонятно, тоже вроде испытывал. И доволен результатом.

Беловолосый же уточнил:

— А Пустой родник? — словно первый вопрос был вовсе не ошибкой чужака.

Когда родник был еще не Пустым, там и ручей был, и овец пасли. Но очередной обвал убил и родник, и ручей, когда Хаджи еще не родился. Только хижина пастушья и осталась, каменная, но никому не нужная, разве что путнику, которого застигла в горах непогода, пригодится.

Неподалеку от прежнего родника вода пробила себе путь, но молодой источник был слаб, не чета прежнему. И травы не стало, даже коз не накормишь, не то что овец. И тропы, ведущие туда, исчезли…

Для недобрых людей — подходящее укрытие. Хаджи и сам не знал, почему вдруг подумал про недобрых людей.

— Люди туда пройдут? — в голосе беловолосого послышалось легкое нетерпение. — Двое, трое, пятеро — сколько?

Дорога, и даже вполне удобная, и конному пройти — имелась. Не прямо к Пустому роднику подходила, но — близко. Если обогнуть — понизу обогнуть, — есть немаленький кусок гряды, близ вершин которой пряталась та хижина. День потратить придется, а то и два.

Если беловолосому нужно туда людей провести, значит, в хижине действительно укрываются те самые недобрые люди. Не пешие же они. И, значит, точно добираются до места по той дороге, что в объезд. И, значит, по ней ехать нельзя, не потому что долго, а — заметят.

Чтоб сложить все «значит» воедино, понадобился миг. Ну, может, два-три, не больше. Только желторотые несмышленыши торопятся с ответом. А Хаджи — взрослый, цену словам знает.

— Проведу. Десять проведу. Больше — не знаю.

— Восемь бойцов да я с ними.

Теперь юноша только кивнул.

— Проведет, — подтвердил Саханджери. — Он горы наизусть знает, лучше меня.

— Что ж, — беловолосый кивнул. — Звать меня, если дядя тебе не сказал, товарищ Левашов. Когда-то Филином кликали. Когда сам Саханджери Соколом звался.

Даже не оглянувшись, позвал негромко:

— Лебедь! — и вдруг улыбнулся: — Лебедь — это фамилия, такой вот у нас тут птичник образовался.

Он засмеялся, но Хаджи совпадение — Филин, Сокол и Лебедь — смешным не показалось. Может, потому, что не до шуток ему сейчас было. Сперва — стычка с отцом, от которой внутри до сих пор что-то больно саднило и вздрагивало: близки они никогда не были, но он же — отец! И Хаджи у него — единственный сын, остальные — девчонки. А он вот пошел против отцовского слова.

Потом здесь: возьмут — не возьмут? Пусть дядя Саханджери сразу не велел сомневаться, Хаджи чувствовал себя скверно. Хотя виду старался не показывать.

Теперь, наверное, следовало уже и успокоиться — но что, если это еще не все? Если происходящее — еще одна проверка?

Какие уж тут шутки. Лебедь так Лебедь, да хоть бы и Гусь — все равно смеяться не над чем.

Парень, сидевший неподалеку, привалившись к низкой каменной ограде, после оклика вскочил резво. Невысоким оказался, но крепким. Почти квадратный, из него одного двое таких, как Хаджи, вышли бы. Стрижен коротко-коротко, отчего голова казалась совсем круглой. И глаза круглые. И щеки. Вот кому прозвище Филин подошло бы в точности. А он — Лебедь. Вскочил — и в два прыжка оказался рядом:

— Тут я, товарищ Левашов! — на командира он глядел с нескрываемым почтением, с явной готовностью «бежать и исполнять».

— Вот тебе новобранец, зовут Хаджи Мамсуров, отведи в конюшню, пусть выберет себе лошадь, ну и после все, что положено… — распорядился Левашов. — Да пригляди, чтоб клячу не подсунули, а то Гуриев вечно жадничает, как будто на черный день бережет…

— Такому подсунешь, — хмыкнул Лебедь, оглядывая Хаджи.

Такому… Глядя вслед двум, таким непохожим, фигурам, Левашов погладил скальные обломки, из которых когда-то сложили изгородь. В родных-то его краях все больше частоколы да плетни, а тут и вот такие встречаются. Дом, где когда-то квартировал один из нижних жандармских чинов, а теперь — он, Левашов, — небольшой, словно в землю вросший, хотя тоже каменный, не саманный, а изгородь и вовсе солидная. Впрочем, немудрено: деревья тут не то чтоб вовсе не растут, но не столько, чтоб тратить на заборы. Камень же — вот он, везде.

И люди, как из камня вытесанные.

Саханджери вон сколько били и ломали