Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— Может, ты бы его к себе в отряд лучше взял?

Тот, кого когда-то звали Соколом, только головой покачал:

— Сам знаешь, у меня больше стычки прямые, рубка, да и люди у меня все здешние. Почти все. Горы нам не чужие. А тебе проводник нужен. Да и большой уже парень, чего ему под моим крылышком прятаться.

— Тоже верно, — кивнул Левашов. — А парень, видно, хороший. Горячий, а держать себя умеет, как не все тридцатилетние могут…

— Ты специально его про Пустой ручей спросил? — Саханджери чуть прищурился.

— А ты как думал? — ответил Левашов с коротким смешком. — Третьего дня приходил один проводником проситься. Да я, говорит, да везде пройду, да к Пустому ручью — пожалуйста! А твой мало того что действительно знает, но только глазами сверкнул — а ведь наверняка хотелось меня осадить: мол, ты тут чужак и ничего не понимаешь, глупость ляпнул… А он ответил ровно по делу.

— Говорю же — взрослый уже.

— Ну да, — согласился Левашов. — Думает, прежде чем сказать, надеюсь, что и прежде, чем сделать, тоже подумает. Остальному научится. Так что не переживай, Сокол.

Левая бровь Саханджери взлетела, словно удивился он словам Левашова:

— Да я-то не переживаю, с чего бы? Вот сам он переживал — как же пешему-то.

— Вроде у вас тут даже у десятилетних пацанов свой конь имеется. Или совсем уж бедная семья?

— Семья небогатая, это верно. Как принялись нас в долины переселять — это еще до моего рождения было, — многие старые рода обеднели. Только и звания, что алдары… Но не настолько Мамсуровы бедны, чтоб парень вовсе безлошадный был. Да только, видишь… с отцом его… сложно. Он такой… хозяйственный. Как можно коня куда-то отдать? И то сказать, семью кормить надо, а все прочее побоку. Так что про коня для Хаджи я и не заикался, только поссорились бы лишний раз.

— Ничего, по лошадям у нас пока недостатка нет, — Левашов улыбнулся. — Сколько-то от жандармов осталось, ну и когда с бандюками схлестываемся, стараемся коней поберечь. Да и сам знаешь, пристрелить-зарубить всадника проще, чем его лошадь. Потом ловим… Как он сына-то отпустил? Отец то есть?

Саханджери только плечами пожал, едва заметно поморщившись: явно не желал обсуждать лишние семейные подробности с посторонним. Хоть и свой Левашов-Филин, а — не родич, не подобает внутрисемейные дела наружу вытаскивать. И Левашов, конечно, понял:

— Ладно, пойдем глянем, как твой парень осваивается.

Конюшня бывшей жандармерии смотрелась внушительно. Здание жандармерии, к которому она примыкала, казалось скромной пристройкой. С фасада все выглядело иначе, но с тыла конюшня главенствовала.

В темном проеме дверей, привалившись к косяку, стоял невысокий чернявый боец, одетый с бору по сосенке: традиционный бешмет — зеленовато-серый — дополнялся белесыми, но крепкими галифе, заправленными в мягкие и, кажется, новые ичиги. Черкески на чернявом не было вовсе, а бешмет он носил не навыпуск, а заправленным в эти самые галифе.

Хаджи нашелся рядом. Сосредоточенно хмурясь, расчесывал гриву некрупного, но ладного конька. Тот косил глазом, пофыркивал, мышцы ходили под гладкой шкурой, так что та переливалась на солнце от золотого до почти черного.

— Откуда ж такой красавец? — искренне удивился Левашов. — Гуриев, это пополнение добыли, что ли?

Саханджери же только кивнул одобрительно — правильно племянник с конем знакомится.

— Откуда ж пополнение, товарищ Левашов? Наш это, подменный, из дальнего денника, — зачастил чернявый. — Еще весной, когда жандармов последних добивали, прибился. Но был как бы ничей, на подмену брали. Некрупный, не каждому подойдет, а сам злой, не всякий с ним и управится. Я бы и не предлагал, но Лебедь сказал, пусть новый боец сам выберет, а я чего? Разве мне жалко? Он по всем прошел и вот этого вывел, яблоко подсохшее ему скормил и давай чистить, потом вот гриву и хвост чесать… Скребок я выдал, а гребень у него свой.

— Как зовут-то красавца этого? — Левашов кивнул на коня.

— Да никак, — Гуриев пожал плечом. — Он же приблудный.

— Выбрал, значит? — Левашов подошел к Хаджи поближе.

— Хороший конь, — отозвался тот, продолжая разбирать спутанную гриву. Гребень замер, тонкие смуглые пальцы нырнули вглубь и через пару мгновений извлекли здоровенный, едва не с куриное яйцо, репейник.

— Как назовешь?

— Терек, — после короткой паузы сообщил Хаджи.

— Терек? — Левашов поглядел вправо, где сквозь дымку виднелся Владикавказ. И Терек был виден — гладкая поблескивающая лента, совсем не то что десятком верст выше. — Почему Терек?

— Наша Камбилеевка в Терек впадает, а он… Он хороший, сильный, но не досмотришь — и головы не сносить. И конь этот такой же.

— Да, Гуриев сказал, что жеребчик с характером, хоть и невелик. Но ты, смотрю, с ним уже поладил?

Хаджи только плечами пожал, продолжая разбирать конскую гриву, где в основной темной массе просверкивали почти белые пряди — точно как буруны на прорывающемся сквозь ущелья горном потоке. Лермонтов, вспомнил вдруг Левашов, сравнивал Терек с львиной гривой — гимназический преподаватель биологии усмехался: поэтам, дескать, и биология не указ, им что лев, что львица — один черт, главное — сочинить покрасивее. Уже на Кавказе Левашов это вспомнил: бурлящий в Дарьяльском ущелье Терек и впрямь напоминал спутанную ветром гриву. Только не львиную, конечно — та желто-коричневая, — а лошадиную…

— Что ж, красноармеец Мамсуров, и конь хороший, и ты хорошо начинаешь… Теперь ты боец отдельного отряда Терской областной чрезвычайной комиссии при Владикавказском совете народных депутатов, относимся мы к горской сотне одиннадцатой армии. Сотня — это не потому, что у нас всего сто бойцов, просто так называется. Ладно, потом и разберешься, и освоишься, парень ты, похоже, толковый. Вскорости нам и форму единую обещают, а пока так. Лебедь покажет, где что. Устраивайся, а завтра утром пойдем… Готов?

— Готов, товарищ Левашов, — и Хаджи, бросив взгляд на вздымавшиеся вокруг горы, улыбнулся. Скупо улыбнулся, едва заметно, отметил Левашов, Лебедь вон ухмылялся от уха до уха, а этот — совсем чуть-чуть, но — светло так, спокойно.