Даурия - Константин Федорович Седых

Замолчав, он уставился строгими, уже мутнеющими от нечеловеческой боли глазами в высокое ясное небо, по которому плыло круглое белое облачко, и тяжело вздохнул. Дыхание его сделалось вдруг частым и прерывистым. Последним усилием натянул он на глаза себе полу шинели. Роман опустился перед ним на колено, поцеловал его в холодеющий лоб, потрясенный тем, как просто и гордо умер этот мужественный человек.

В это время началась контратака подошедших от поселка Грязновского свежих семеновских частей. Роман поднялся на ноги и отдал команду приготовиться к бою.

20

Рано закраснело над сопками хмурое небо. Заря упорно раздвигала тяжелую мглу. Сперва была она мутной и сплошь багровой. Василий Андреевич глядел на зарю и тревожно прислушивался к глухому безмолвию ночи. С минуты на минуту он ждал начала боя. Все, что можно было сделать, он сделал, нужные распоряжения отдал, план прорыва хорошо продумал. Но не так-то просто обмануть семеновских генералов ему, едва дослужившемуся когда-то до урядницкого казачьего чина. Какая-нибудь непредусмотренная мелочь, оплошность, допущенная по неведению, – и все полетит кувырком. И эта кровавая заря может стать последней зарей в жизни тысяч людей. Мучимый беспокойством, старался предугадать он, откуда последует первый удар. Это должно было показать, ошибся или нет он в своих расчетах.

Подходило время подымать полки. Середина широко разлившейся зари стала дымно-багряной, а края золотисто-розовыми и нежно-зелеными. Василий Андреевич разбудил ординарцев и трубачей и вышел на школьный двор, где прохаживался с карабином на изготовку дневальный и стояли оседланные кони. Звучно и размеренно жуя сено, они постукивали копытами о деревянный настил.

Василий Андреевич нашел среди них своего гривастого статного Рыжка. Скормил ему краюшку хлеба, ласково потрепал по шее.

Конь доверчиво прислонился к нему головой. Пока Василий Андреевич взнуздывал его и подтягивал подпруги седла, из школы, звеня оружием и переговариваясь, вывалили ординарцы и трубачи. Поеживаясь от утреннего холодка, они с шумом разобрали коней и все враз уселись на них. Эти слаженность и четкость успокаивающе подействовали на Василия Андреевича. С такими людьми воевать было можно.

– Выезжайте на площадь и трубите подъем, – приказал он трубачам, а сам, сопровождаемый ординарцами, поскакал вверх по улице.

Он был уже возле отцовского дома, когда позади протяжно и тревожно запели трубы. В ответ им всюду послышались шум и движение.

Он забежал на минуту домой, попрощался с Авдотьей и Ганькой и поехал обратно. К этому времени мглистое небо на востоке затопило киноварью, обрызгало жидким золотом. Насквозь пронизанная жарким, все прибывающим светом, заря охватила почти весь небосклон, постепенно бледнея и расплываясь. Скоро от всех ее колдовских превращений осталась только серебристая голубизна, предвестница близкого солнца.

В улицах строились одиннадцать сосредоточенных для прорыва сотен. Звонкая в утреннем воздухе, шла перекличка, бряцали о стремена шашки, всхрапывали и поводили ушами хорошо накормленные кони. На площади запрягали лошадей и гасили костры мобилизованные обозники. Многие из них были не прочь улизнуть, и за ними зорко доглядывали пожилые партизаны, вооруженные берданками и дробовиками. В телегах беспокойно ворочались и стонали раненые. Возле них суетились сестры, подкладывая в телеги солому и сено. Фельдшер с засученными рукавами делал одному из раненых укол и утешал его солидным докторским баском:

– Ты еще плясать будешь. Помереть я тебе не дам.

Завидев Василия Андреевича, к нему рысцой подбежал одетый в облезлую козлиную доху все тот же старик Мунгалов.

– Освободи ты меня, крестник, ради Бога. Годы мои не те, чтобы в обозе таскаться.

– Ладно, оставь свою лошадь под чей-нибудь присмотр, а сам можешь отправляться домой.

– А кобылу, значит, вам оставить? Экой ты ловкий! У меня ить не конный завод – кобылами-то разбрасываться.

– Ну, тогда как хочешь, а дня три мы тебя с собой потаскаем. Ничего не поделаешь – война.

– Сдохли бы вы с этой войной! И какой ты мне после этого крестник, – принялся ругаться старик, но Василий Андреевич не стал его слушать и проехал дальше.

На сопках за кладбищем внезапно раскололся воздух от дружного залпа. Эхо со звоном пронеслось в вышине над поселком, откликнулось за Драгоценкой.

И началось…

Сливаясь, обгоняя друг друга, полыхали частые беспорядочные выстрелы. Гулко бухали охотничьи берданы, резко били трехлинейки, сухо пощелкивали японские карабины.

Где-то за огородами разорвался первый снаряд. От взрыва задребезжали стекла в окнах, заметались над крышами стрижи и голуби, пуще залаяли собаки, забилась во дворах скотина. На площади трещали оглобли и оси, ломаемые перепуганными обозными одрами. Подгоняемые стрельбой батарей, забегали партизаны. Обозники с руганью, поминая Бога и матерясь, били кнутами лошадей.

– Началось там, где я и рассчитывал, – говорил Василий Андреевич Семену Забережному, назначенному командовать группой прорыва. – Восток молчит. Очевидно, там никаких перемен нет. Ну а если что и переменилось – надеюсь на тебя. Начинай ровно в семь. На Ильдиканском погромыхивает с пяти часов. Думаю, что полк из Грязновского семеновцы уже бросили туда.

– А с юга нам в спину не ударят? – спросил Семен. – Пойдет оттуда кавалерия напролом, как вчера в Глубокой, – и пиши пропало.

– Нет, казачня оттуда в конном строю не прорвется. Там у меня за ночь через всю долину кольев набили и штук двести борон вверх зубьями раскидали. Эту штуку мне Никита Клыков посоветовал.

– Гляди-ка ты, что придумал! Ну и Никитка! Значит, за свою спину я спокоен. Буду двигаться.

– Счастливо, Семен, счастливо! Покажи там дружинникам кузькину мать.

– Я им сенькину покажу, – усмехнулся Семен и повел свои сотни на исходный для атаки рубеж.

Василий Андреевич остался на время в поселке. Он послал командирам партизанских заслонов повторное приказание начинать отход по дымовому сигналу с Нерчинско-Заводского хребта, а до тех пор не бросать своих позиций.

Подождав, пока уходившая на восток конница не выбралась за Драгоценку на пологий и длинный подъем, он отделил от обозов сотню подвод с клячами в упряжке и отправил их на север под охраной взвода партизан. Остальные обозы медленно потянулись вслед за конницей Забережного. Сопровождать их был назначен Кушаверов, под командой которого оказалось человек двести охраны, состоявшей из пожилых, слабосильных и ни на что другое не способных вояк.

– Намучаюсь я с этим воинством, – пожаловался Кушаверов Василию Андреевичу, когда получал от него указания. – И за какую это провинность ты меня наказал?

– Ничего, когда прорвемся и снимем заслоны, я тебе сотни две бойцов подкину. А пока управляйся с этими. Не давай обозам сильно растягиваться и доглядывай за обозниками. Некоторые из них только