Распознавания - Уильям Гэддис

печальный день, когда померкло солнце; но не помнили, чтобы выпало это на смерть Юлия Цезаря. И многие поспешили запереться дома с Библиями после проповеди о Троице, оказавшейся Брахмой, Вишну и Шивой; как и после истории о непорочном зачатии, когда семя вошло в духовном виде, породив с девственной скромностью Ромула и Рема.

Если что-то мягкий успокаивающий тон преподобного и оскорблял, то это собственническое чувство его паствы; и со стойкостью истинных пуритан они противились любому намеку, что их кровавые священнодействия могли иметь другие голоса и другие комнаты{58}. Едва ли они понимали, что силы сопротивления преподобного подвергаются куда большим испытаниям, когда он превозмогал соблазн поведать пастве подробности тайной вечери на Элевсинских мистериях, рассказать о змее в Эдемском саду и о том, что ранние переводчики Библии заменили словом «бедро» (куда древние иудеи прикладывали руку под присягой), о символизме треугольника Троицы и — в плодотворной противоположности, столь тревожившей ранних Отцов Церкви, — о происхождении распятья.

Джанет не ходила в церковь. Не из разочарования — она словно обрела некое собственное единство. И уже не попадалась окоченевшей на полу кухни; но могла прервать любую нудную работу по дому спешным бегством к себе в комнату, где из-за закрытой двери можно было слышать восторженные возгласы, если бы кто-то слушал. По большей части она трудилась счастливо, отстраненно, шлепая по темным коридорам в мягких тапочках и распоряжаясь на кухне в темных перчатках. Временами не поднималась с постели.

Интерес Гвайна к работам сына, когда проявлялся; был дежурным, столь рассеянно и озадаченно он теперь относился к вторжениям из любых чужих миров. Лишь раз он вырвался из погружения в себя, когда испытал шок при виде незаконченного подобия фотографии Камиллы с каминной полки в гостиной. Исполненные черным на гладком левкасе, на прочной ткани, резкие черты лица предоставляли штрихи завершения глазам смотрящего. Похоже, это-то свойство и разволновало Гвайна: стоило ему раз ее увидеть, как он извелся от любопытства, то отворачивался, то смотрел вновь, дорисовывал портрет в своем воображении и снова смотрел, словно в недолгое отсутствие взгляда и воздействия его пластичного воображения тот мог завершиться сам собою. И каждый раз Камилла слегка отличалась от того, что он запомнил, необратимо мешая доделать ее самостоятельно.

— Почему ты ее не закончишь? выпалил он наконец.

— Есть что-то в… в незаконченном произведении, например… например вот здесь… видишь? Где совершенство еще возможно? Потому что оно там, все время там, все время, когда пытаешься его разоблачить. Уайатт поймал свою руку перед собой и стиснул, как отец стискивал их за спиной. — Потому что оно там…, повторил он.

Гвайн обернулся к незавершенной панели, бормоча: — Да, да… Пракситель… и затих, чтобы вновь проследить линию носа, вернуть ее за разорванный круг византийского золотого кольца, пока руки за спиной сжимались и разжимались впустую.

Стол с «Семью смертными грехами» был незакончен. Оставался незаконченным еще несколько лет, когда Уайатт уехал учиться. Все еще лежал спрятанным и нетронутым, когда он вернулся из школы богословия, завершив год работы.

Что-то стало неладно. Отец это знал, но к тому времени преподобный Гвайн жил погруженным в себя. Он сторонился разговоров с Уайаттом о своих исследованиях. По его багровому лицу и возбужденному поведению казалось, будто одно лишь слово может пробудить в нем истории и аргументы такой сложности, что для рассказа их понадобятся часы, ког да на самом деле они занимали столетия: но он словно изо всех сил старался как можно быстрее выкинуть их из головы, сперва комментируя прямо, потом — косвенно, а затем вовсе сменяя тему. — Митра? Разумеется, отвечал он на какой-нибудь вопрос Уайатта. — Он проиграл не потому, что был плохим. Митраизм едва не одержал верх над христианством. Он проиграл, потому что был так близок к идеалу. Гвайн что-то пробормотал и потом добавил. — В этом нынче и беда. Никакой тайны. Все секуляризовано. Никакой тайны, ни в чем нет веса…, после чего встал и вышел из комнаты, как часто делал посреди разговора. В особенности эти расспросы возникали из-за учебы Уайатта. — Пелагианство? переспросил отец за тарелкой измельченной белой лимской фасоли (поскольку Уайатт редко видел его вне стола). — Не будь Пелагия, был бы кто-нибудь другой. Но нынче мы… слишком многие из нас объясняют первородным грехом собственную вину и ведут себя… относятся к другим так, словно они полноценные… эм-м… Пелагийцы делают что им вздумается… Он не развил тему, только сидел, барабаня пальцами по столешнице из красного дерева.

— Свобода воли… начал Уайатт, но отец не слушал. Все дискуссии словно затрагивали решения, которые он давно уже принял для себя, и из-за усилий для их подавления не мог сказать ничего. Но Уайатт неделя за неделей все больше просил поддержать его в собственных исследованиях для церкви. Иногда Гвайн смирялся, словно это его долг. К примеру, умудрился без раскольничества или даже отхода от ортодоксии порассуждать о тонкостях пресуществления; но с накоплением отсылок и ростом воодушевления, он шел до доктрины, которую назвал аристотелевской, — о том, что Бог утаил «акциденты» хлеба и вина (чтобы, добавил он, не шокировать последователей), — и, ударившись в речь об «акцидентах» реальности и об искуплении материи, резко вскочил из-за стола за источником — статьей или книгой в кабинете — и уже не вернулся. Он словно не желал подталкивать Уайатта к церкви, как человек, чьи предки всю жизнь ходили на деревянных кораблях, не желает подталкивать своего сына к тому же, зная, что последний корабль затонет с ним самим. Служение Гвайна уже стало исполняться. Теперь не в его силах было это остановить.

Что-то стало неладно. Лето осело в осень, и Уайатт собрался уезжать. Рисованию посвящалось все больше времени, и сам собой образовался план — столь спонтанного происхождения, что Уайатт жил без ведома о нем и словно только по случайности не заступил за рамки его замысла. Он все реже и реже просил отца о поддержке на пути к церкви, и Гвайн это, похоже, оценил, расслабившись, уводя их беседы в сторону прошлого, монастыря в Эстремадуре и брата Маномуэрты, кому он до сих пор писал и слал посылки с едой; или городка Сан-Цвингли, шарманок на улицах и до сих пор неканонизированного святого заступника; единственной корриды, что он видел: — И убивают не мечом, а плащом, искусством плаща…, сказал он, провожая Уайатта к комнате для шитья, где тот собирался к отъезду.

Комнату захламляли наброски, этюды, схемы и незаконченные полотна. Лицом к стене стояла большая панель,