Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

немного, дед высунулся на улицу, за ним – Ксюша. У соседнего двора стояла Полина и глядела в ту сторону, откуда слышалась стрельба. Люди один за другим показывались у своих хат, переглядывались, ничего не понимая. Пыхтя и ворча что-то себе под нос, проскакал по улице аршинными шагами полицай Левон, метрах в двадцати позади него семенил староста Павленко.

– Чтой-то, Ксюша? – спросила Полина.

– Не знаю…

– Пошли глянем, а?

Ксюша постояла в нерешительности, потом махнула рукой:

– Пригляди, батя, за Артемкой.

– И я! И я! – закричал Артемка, подбегая к матери, но дед прицыкнул строго и взял его за руку.

У второй хаты от края деревни толпилось человек двадцать любопытных. Они глухо переговаривались, косясь на полицая Левона и старосту. Левон кидался на сельчан с красными глазами и выкрикивал:

– У кого ховались? Где были?

Сельчане пожимали плечами, отводили в сторону взгляды и помалу отступали к плетню. Густое багровое солнце повисло над лесом, готовое вот-вот погрузиться в него. На шляху стоял воз, запряженный конь переступал с ноги на ногу и пригибал голову от бьющих в глаза солнечных лучей.

– Где переводчик? – кричал Левон.

– Утек, наверно, – отозвался Лазарь.

– Что-о?! – Левон кинулся к Лазарю, но, поняв, что от этого балаболки проку мало, повернулся к старосте.

– Надо собчить, Гаврило Кондратьевич. Надо собчить, – суетился полицай.

Гаврилка стоял растерянный и перепуганный, только часто хлопал ресницами, поблескивая круглыми, как гривенники, глазами, и тяжело вздыхал.

Левон опять кинулся к мужикам и бабам, задавая все тот же вопрос: «Где ховались?» У кого скрывались партизаны, когда они пришли в деревню, и долго ли были здесь, никто ничего не знал. Знали, что было их четверо, ночевали они в Метелице. То ли немцы, сборщики продуктов, напоролись на партизан, то ли наши – на немцев, только после короткой стычки остались лежать один партизан в солдатской форме, видать, из окруженцев, и трое немцев посередине шляха. Переводчик же успел удрать.

Партизан лежал на бурой траве, склонив голову на вытянутую вперед руку, и казалось, спал. Видно, перед смертью он успел еще сделать несколько шагов и опустился без сил у плетня. Он лежал на боку, и Ксюша видела мужское лицо с бугристыми скулами, плотно сомкнутыми губами. Партизану не больше тридцати. Столько же и ее Савелию. Ксюша никогда не видела убитого человека, думала, что он такой же, как и умерший от болезни или по старости, – один ведь конец. Но этот не походил на мертвого. Может, потому, что молодой? Так была она на похоронах молодых и даже детей. Ничего подобного. Отличался чем-то убитый от умершего. А чем, она не знала. Ксюша помнит, как хоронили молодого хлопца, свалившегося с крыши и разбившего голову о ребро рельса. Но даже он не походил на этого партизана. Тот – разбился, этого – убили. И чувства иные испытывала Ксюша к убитому: не просто жалость и покорность перед судьбой, а что-то похожее на досаду, злость и обиду…

На шляху, метрах в пяти один от другого, лежали трое немцев. В одном из них Ксюша признала солдата, скалившего зубы во дворе, когда она выносила яйца. Он лежал в серой пыли, вцепившись пальцами в землю, словно хотел уползти со шляха и не мог оторваться от широкого красного пятна у груди. Немец тоже не походил на умершего, но ни капли жалости не было в Ксюше. И злости не было. Во дворе он был для нее ни чем больше, как врагом, фашистом. И она тогда ненавидела его и страшно напугалась, заметив нахальный взгляд. Теперь не боялась. Но ей почему-то стало стыдно. Убитый немец и сейчас был для нее тем же врагом, фашистом, но Ксюша увидела в нем и мужика. Здорового, жирного, нахального мужика.

Она взглянула еще раз на красное пятно в пыли, повела плечами, как в ознобе, и отвернулась. Сельчане помалу расходились.

– Чтоб нихто никуда из деревни! – приказал Левон напоследок. – Надумает какой – всю семью порешу!

Спать в Метелице ложатся рано, но в этот вечер допоздна шушукались бабы у колодцев, у дворов.

– Ой, штой-то будет! Штой-то будет! – охали бабы, качая головами.

– Хрен им в печенку! – ворчал дед Антип. – Погодь, еще накостыляют!

* * *

А назавтра ни свет ни заря запричитали бабы, заревела детвора, беготней и криками наполнилась Метелица. Всех сельчан, здоровых и хворых, стариков и детей, согнали в центр деревни на площадь перед школой. В тесной толпе перепуганно шептались, рассказывали о расстреле семьи Кондратовичей. У них ночевали партизаны, в пятом от края деревни дворе. Стычка же с немцами случилась в другом месте, и Кондратовичи были уверены, что никто не узнает о ночлеге. Нашлась черная душа, шепнула полицаю, по всему видать, уже ночью. То ли мстили Кондратовичам за какие-то старые дела, то ли кто-то выслуживался перед полицаем. Охали в толпе, удивлялись, до какой же грязи дополз слизняк тот, коли стал выслуживаться перед холуем! Кондратовичей – деда Николу, среднюю дочку его и тринадцатилетнего внука Леньку – вывели на улицу и расстреляли в упор тут же, напротив хаты.

Первый расстрел в Метелице, словно столбняком, парализовал сельчан. Все знали, слышали о расстрелах, но это было хоть и близко, в соседних деревнях, только не у них. Теперь же они почувствовали «хозяйскую» лапу на своем горле и впервые по-настоящему поняли весь ужас оккупации.

Ксюша видела растерянные лица сельчан, слышала тяжкие вздохи и все крепче прижимала к себе Артемку, который не выспался, капризничал и просился на руки. Обширное семейство Гаврилки и родня полицаев стояли отдельно от общей толпы, у дощатого забора школы. У входа остановилась «легковушка» и несколько мотоциклов. Комендант Штубе и вчерашний переводчик поднялись на крыльцо, староста, полицаи во главе с Левоном и несколько солдат, вооруженных автоматами, разместились по бокам, у завалинки.

Комендант что-то сказал переводчику, тот поднял руку, требуя тишины, и объявил:

– Сейчас будет говорить комендант герр капитан Штубе!

Все притихли. Штубе пожевал сочными губами, медленно оглядел толпу и заговорил по-немецки, слегка кивая головой при каждом слове. Только он закончил, вперед выступил переводчик:

– До сих пор я считал вашу деревню спокойной. Я думал, что в ней живут разумные люди. Но я ошибся.

Переводчик умолк, быстро повернулся к Штубе, заглядывая ему в рот. Штубе кивнул утвердительно и продолжал, громко выговаривая каждое слово.

Солнце только что выглянуло из-за крыш и осветило школьное крыльцо. Комендант стоял, заложив руки за спину, спокойный и строгий. Его красивое лицо не было ни злым, ни добрым. Глаза как-то нехотя оглядывали