Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

Липовку, к коменданту на поклон. Как ни странно, но Штубе всегда помогал, и Тимофей ломал себе голову, с чего бы это? Не мог он поверить в милосердие этого педантичного и, казалось, равнодушного ко всему немца.

Детский гвалт и писк вдруг сразу умолкли, и Тимофей расслышал тарахтенье немецкого ДКВ. Он кинулся к окну. За оградой стоял комендантов «опель», несколько мотоциклов и грузовая машина-фургон.

Непонятное и страшное предчувствие приковало Тимофея к подоконнику. Простояв секунд пять в оцепенении, он заковылял к выходу, успокаивая себя: «От неожиданности… Ничего он не мог пронюхать. Чушь! А дети… что они им. Но фургон…»

– Лезайте в шкаф, и чтоб ни звука! – торопливо приказал Тимофей детям, не отдавая себе отчета и смутно соображая, зачем он это говорит.

– Чего? – спросил Артемка и разинул рот на полуслове, недоуменно уставясь на Тимофея.

– Быстро! Быстро! – зашептал он.

Испуг отца, видно, передался Анютке, и она скоренько юркнула в старый широкий шкаф, за ней исчез и Артемка, прихлопнув за собой тяжелую створку.

Притихшие дети толпились во дворе, с любопытством оглядывая немцев. Клаус Штубе, как всегда чисто выбритый, подтянутый и спокойный, неторопливо прохаживался по двору и указывал пальцем то на одного, то на другого из сбившихся в кучу детей. Тех ребят, на кого показывал комендант, солдаты отводили в сторонку и строили по два. Проделывали они это деловито.

Тимофей чуть не кубарем скатился с крыльца и подбежал к коменданту, от волнения припадая на культю больше обычного.

– Герр капитан! Что это, герр капитан?

– О, учи-тель! – Штубе обернулся слегка и улыбнулся Тимофею. – Ко-ро-шо…

– Куда детей, герр капитан? – спросил Тимофей.

– Erklären sie ihm[5], – сказал Штубе переводчику.

– Wie, Herr Hauptmann?[6] – спросил переводчик.

– Wie sie wollen… Übrigens sagen sie, dass er zur Untersuchung genommen wird. Mag loswerden[7], – ответил Штубе снисходительно и улыбнулся.

– Не беспокойтесь, господин учитель, – заговорил переводчик. – Дети вернутся, на медосмотр…

Тимофей, не дослушав переводчика, отскочил в сторону и что есть мочи закричал:

– Дети, разбегайся-а-а!

Все, кто был во дворе, обернулись к Тимофею. Дети растерянно глядели на своего учителя и не трогались с места. С такой же растерянностью глядели на него Штубе, переводчик и солдаты.

– Убегай от немцев! – крикнул опять Тимофей, недоумевая, почему дети стоят на месте. – К болоту!

Он знал, что на болоте, в камышах, ни один взрослый не сможет найти детей, не говоря уже о немцах, которые в трясину и шагу не ступят.

– Тикай! – раздался мальчишеский голос, и детвора кинулась врассыпную.

В ушах заломило от детского писка:

– И-и-и!..

– У-у-у!..

– Ма-ма-а-а!

Одни кинулись к саду, другие полезли прямо через забор, третьи рванулись к сараю. Солдаты, расставя руки, ловили детей, срывали с забора и кидали на землю, те вскакивали, с писком отбивались от немцев, кусались и ревели. Двое малышей юркнули под воз, зарылись с головой в солому, выставив наружу босые пятки; немец волок их оттуда обоих сразу, ухватив за ноги. Солома стлалась по двору.

– К болоту-у-у! – кричал Тимофей, срывая голос.

– Молчать! – Штубе уставился на него красными злыми глазами.

– К болоту! – повторял Тимофей, не обращая внимания на коменданта.

– Bring ihn zum Schweigen![8] – приказал Штубе подбежавшему солдату.

– Schwein![9] – прорычал солдат и с размаху огрел Тимофея по скуле.

Тимофей отлетел шага на три, чудом удерживаясь на ногах.

– К болоту! – простонал он бессмысленно, как будто в одном этом слове таилось спасение детей.

Удар приклада в подбородок опрокинул его на землю. Небо кувыркнулось, горячий солнечный луч полоснул по глазам, и Тимофей провалился в тишину.

* * *

Очнулся Тимофей от холода. Голова его лежала на нижней ступеньке крыльца, рядом сидела Прося и обливала затылок водой из деревянного ковшика. Мокрая рубаха прилипла к спине, к груди, освежая горячее тело. Анютка стояла возле матери и кулаками вытирала слезы.

– Очнулся, – вздохнула с облегчением Прося. – Слава те, господи! А я чуть было не обмерла… Прислухалась – не дышишь…

Тимофей попробовал привстать и рухнул обратно. Голова гудела как чугунная. Хотел заговорить, но резкая боль ломанула челюсти, и глаза сами собой сомкнулись.

– Лежи, Тима. Лежи, – заторопилась Прося. – Охолонь чуток.

Переждав головокружение, Тимофей открыл глаза и прошептал сквозь зубы:

– Что – дети?

– Разбеглись, Тима. Разбеглись. Артемка с Анюткой в шкапу просидели, а Максимки нету. Может, утек? Он шустрый.

– Все разбежались?

– Ой, Тимофей, не все. Которых поймали – увезли.

– Много?

– С десяток, не боле. Да ты не сомневайся, привезут. Оглядят и привезут, ироды проклятые! И надо было тебе…

Тимофей дернул головой и застонал от боли. Минут пять пролежал молча, собираясь с силами, потом с помощью Проси приподнялся и сел. Прося туго стянула ему голову мокрым полотенцем, и боль помалу начала отступать.

Все так же посвистывал ветер над садом, только во дворе стояла непривычная тишина. Ворота были распахнуты настежь, ветхий забор со стороны болота провис, готовый вот-вот рухнуть, кругом по земле разбросана солома, да четкие следы кованых сапог изрыли двор. Пусто вокруг. И жутко.

– Надо в деревню… – заговорил Тимофей, стараясь не разжимать зубов, – сказать, чтобы детей забрали… Всех.

– Знают в деревне. Я еще сбегаю. Давай-ка на крыльцо переберемся, в пыли сидишь, – хлопотала Прося.

– А чего – всех?

– Кончился детдом, – простонал Тимофей, перебираясь на крыльцо.

– Ты что такое говоришь? Куда ж они их, а? Возвернут ведь… – неуверенно сказала Прося.

– Не знаю куда. Только не на медосмотр. Чуял же, нутром чуял недоброе!

– Да что, что, Тимофей?

– Не знаю. Боюсь – в Германию… Не знаю, Прося!

Вскоре в детдоме собрались метелицкие бабы. Никто не знал, кого из детей увезли. Тимофей наказал бабам разобрать детей по дворам.

– Аб чем гомонка? Заберем, заберем!

– Да рази ж отдадим детей энтим душегубам!

– А вы куда глядели, Антипович?

– Куды ему одному супротив немца?

– Бачь, измочалили человека…

– Ой, лихо-лихочко!

– Бяда…

Бабы посудачили и кинулись к болоту. Перепуганные дети не выходили на бабий зов. Отыскать же их в камышах, вставших сплошной стеной версты на полторы вдоль болота, не было никакой возможности. Бабы пришли в детдом и стали ждать.

Дети вернулись под вечер, все разом. Первыми показались Витька-сирота и Палашкин восьмилетний Колька, грязные, исцарапанные до крови. Бабы тут же накинулись на них:

– Где остальные?

– Туточки, за садом.

Колька шмыгнул в сад и лихо свистнул три раза. Детвора гурьбой повалила во двор. Бабы торопливо разбирали детей и уводили в деревню.

Полина, бледная, с растрепанными волосами, бегала по двору, искала Максимку и не могла найти.