Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

11

В конце августа в Метелицу приехал бывший инспектор облоно Чесноков.

Тимофей к этому времени выздоровел и вместе с Просей вел домашнее хозяйство, с грехом пополам перебиваясь с хлеба на воду. Ксюша отдала ему телушку от Зорьки и полдесятка цыплят на развод. С общего согласия, а главное, по разрешению старосты, урожай с детдомовского участка отдали учителю, потому что Тимофею, бывшему весной директором, земельного участка не выделили.

Когда Чесноков вошел во двор, Тимофей мастерил ступеньку крыльца, прогнившую за последнюю зиму и треснувшую вчера под его крепким ясеневым протезом. Он удивился появлению инспектора, даже растерялся в первую минуту.

– Бог в помощь! – сказал весело Чесноков. – Трудитесь!

– Илья Казимирович? – спохватился Тимофей. – Как снег на голову! Какими судьбами?

Чесноков подошел и, радушно улыбаясь, долго тряс руку Тимофея.

– Все теми же судьбами. Все теми же. – Инспектор оглядел его и покачал головой. – Постарели…

– Постареешь тут…

– Да-да, знаю, Тимофей Антипович. Знаю. Ну, что же вы, приглашайте в дом, разговор есть.

– Ой, извините! – засуетился Тимофей. – Ошарашили вы меня. Не ждал. Проходите. Я сейчас, только руки ополосну. Прося, проводи гостя! – Он воткнул топор в рядом стоящую колоду и вошел в сенцы, пропуская Чеснокова вперед.

Последний раз он видел инспектора года два назад. За это время Чесноков ничуть не изменился, был, как и до войны, все таким же моложавым, с едва заметно выпирающим брюшком, расторопным, крепким мужчиной, чисто выбритым и опрятным; серый, в крупную клетку костюм ловко сидел на его широких плечах, редкие, не скрывающие лысины волосы аккуратно зачесаны от уха к уху. Казалось, война проходит мимо него. С Чесноковым Тимофей знаком близко. До войны, бывая в Гомеле на совещаниях или по делам, не однажды заходил с ним в уютный ресторанчик на Советской улице посидеть за рюмкой коньяка, поговорить, однако настоящей дружбы между ними не было. Не нравилась Тимофею в Чеснокове какая-то несерьезность во всем (в поведении, в отношении к людям, к работе) и неуловимая ирония – не то осуждает кого, да не говорит, не то одобряет, да стесняется похвалить. Но жизнь ему давалась легко. В минуту откровения Чесноков говорил: «Жизнь – игра, Тимофей Антипович, а каждая игра имеет правила. Шулеров бьют, и хорошо делают – соблюдай правила. Я люблю честную игру. В жизни эти правила никто не создавал, но все им следуют. Общество само регулирует. Да, общество! Отношения между людьми и есть правила игры. В игре, как вы знаете, бывают удачливые и неудачливые, страстные и наоборот. Я – из удачливых. Тьфу, тьфу – не сглазить!» Вот с этим не мог согласиться Тимофей, хотя признавал за Чесноковым некоторую правоту. Трудно было понять, всерьез говорит он или шутит, потому что никогда никому он не навязывал своих взглядов и считался среди учителей человеком веселым и добрым.

– Ну, рассказывайте, Илья Казимирович, где вы, что, как? – накинулся на него Тимофей.

– Да где ж мне быть? В Гомеле. Я ведь с пятого года, а учителей, как вы знаете, до одиннадцатого года рождения не призывали. Снисхождение нам, старикам, послабление, как говорят у вас в деревне, от войны вышло. Заваруха, черт побери! Тяжело.

– Как там, в Гомеле? С начала войны не был.

– Спокойно. После провала подполья ничего не слыхать. Читали в «Ежедневных сообщениях»?

– Читал, – вздохнул Тимофей. – Ну а вы как?

– Да все так же, Тимофей Антипович, все так же. Инспектирую. – Чесноков закинул ногу на ногу и достал папироску.

– Как – инспектируете? – удивился Тимофей. – Разве школы работают?

Инспектор улыбнулся и прикурил.

– Будут работать. Немцы в нашу образовательную систему не вмешиваются. Вот разрешили школы открыть.

– Значит, вы у меня, так сказать, с официальным визитом? – спросил Тимофей с тревогой в голосе.

Чесноков, видать, заметил волнение Тимофея и весело рассмеялся.

– Будет вам, Тимофей Антипович! Все гораздо проще. – Что «проще» – он так и не сказал. – Нам же и на руку. Не будем мы воспитывать – воспитают они. Учтите, что наша бездеятельность срабатывает на немцев. Не так?

– Так, – согласился Тимофей. – Но все-таки в оккупации…

– Не беспокойтесь, наши считают, что школы надо открывать. И так целый год потеряли. Программы – прежние, наши, правда, обязали ввести Закон Божий, ну да черт с ними! Мы их по своим молитвам…

– Кто – наши? – спросил Тимофей и неловко умолк, поняв, что этим вопросом поставил инспектора в неудобное положение.

– Ну-у… – замялся Чесноков, – наши… В общем, Тимофей Антипович, надо готовиться к занятиям.

Недоверие Чеснокова не обидело Тимофея – не станет же инспектор рассказывать деревенскому учителю о своих связях. Другое дело, есть ли у него эти связи.

– Вы правы, Илья Казимирович, надо учить детей. Только мне, видать, пока что не придется.

– Это почему?

– Открывали здесь детдом… – начал Тимофей, но Чесноков его прервал:

– Знаю, знаю. Вы поступили как настоящий герой. Да-да, кроме шуток. Но рисковали. Ох как рисковали, Тимофей Антипович! Кстати, что с детьми?

– Живут в разных семьях… Только хилые. Все лучшее отдают им бабы, а без толку. Подорвали здоровье… на всю жизнь.

– Да-а, – протянул Чесноков, оглядываясь, куда бы бросить окурок.

– Вот сюда. – Тимофей подставил блюдо с голубым цветком на донышке. – Некурящий, пепельницу никак не заведу. А откуда вы знаете о детдоме?

Чесноков улыбнулся и спокойно ответил:

– От вашего коменданта.

Тимофей насторожился: почему от коменданта? И вообще, откуда он знает Штубе? Но безмятежная улыбка Чеснокова смутила учителя, и он устыдился своей излишней подозрительности. Конечно же только через коменданта и мог узнать о детдоме инспектор – официальное лицо, прибывшее в район организовывать открытие школы при немецком режиме. С комендатуры и надо начинать, откуда еще?

«Какими мы стали подозрительными, – подумал Тимофей с досадой. – Черт-те что вытворяет война с человеком. Осторожность необходима, но недоверие… к своим людям… Своим? А полицаи что, с Аляски приехали?»

– В таком случае вы должны знать, что меня к работе не допустят. После всего, что случилось… Уцелел, и то слава богу.

– Ошибаетесь, Тимофей Антипович. Сам же комендант и рекомендовал вас.

– Шту-убе?! – удивился Тимофей.

– Он самый. Не ожидали?

– Не может быть.

Чесноков рассмеялся.

– Знаете, как он сказал: «Этот учицел можно довьерить дети».

– Странно. Не пойму я этого Штубе. Не иначе опять что-то замышляет.

– Ничего не замышляет. Для своих дел они открыли детдом в Криучах, поставили директором отъявленную сволочь. Я был там. А Штубе… Что тут понимать? Он представляется