Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Несда сидел на корме, сложив руки на борт лодьи. Дел в походе у него почти не было. Так, подать-принести, сбегать, передать сказанное, иногда, если задувал попутный ветер, помочь поставить парус. Книг в полюдье воевода не взял. Даже любимая Псалтырь осталась в Чернигове.

Только сидеть и смотреть. Думать.

Вятичский волнистый берег плавно понизился. Из лесу выступили некие сооружения — на невысоких столпах будто бы малые домики величиной с вёдерный ушат. Они стояли вдоль реки на протяжении четверти версты, иногда густо, иногда редко. Несда смотрел на них, округлив глаза. Что за диковина — пчелиные борти, идольские чуры, домовины для жертвенных треб, чтобы зверь не подъел дары богам?

— Гадаешь, что за срубы там выставлены? — раздался за спиной голос воеводы.

Несда живо обернулся, кивнул. Боярин подкатил ногой пустой бочонок, сел неподалеку.

— Каждое племя имеет свои обычаи. В этих домовинах вятичи хранят кости своих умерших. Сжигают тело на большом костре, собирают прах в горшок и ставят на столпе у дороги. Они язычники и не знают закона Божьего. Живут в лесу, как звери.

— Георгий Амартол в своем хронографе тоже говорит об обычаях народов, — сказал Несда. — Либо имеют письменный закон, либо обычай, доставшийся от отцов. А не всякий обычай хорош, ведь так? Всякую срамоту, бывает, творят, а почитают за добродетель.

— Господь всех терпит, — ответил воевода. — Всякий народ со своим обычаем на что-нибудь сгодится в помыслах Божьих. Одни — для славы Господней. Другие для назидания прочим. Третьи для уязвления соседей.

— Как половцы? — спросил Несда. — Они уязвляют Русь.

— Как половцы, — подтвердил боярин. — Их обычай — грабить, лить кровь и хвалиться этим, есть мертвечину и всякую степную нечистоту. А до половцев были торки, печенеги, обры. — Воевода будто опрокинул застывший взгляд в глубь веков. — А после них придут еще какие-нибудь поганые сыроядцы и будут еще страшнее. Ляхи с другой стороны тоже на свой кусок зарятся.

— Для чего столько уязвлений русской земле? — опечалился Несда. — Мы больше других грешим?

— Этого не ведаю. Может, и не больше. Как про женок и детей говорят, слышал? Любимых бьют чаще и больнее, чем нелюбимых.

Вятичские погребальные домовины попадались на пути лодий еще дважды. Самих же вятичей увидели лишь на волоке из истончившейся Болвы в Угру, приток Оки. В месте водораздела сошлись вплотную вятичская и кривская земли, прежде и дальше разделенные реками. Смоленские кривичи срубили здесь град Обловь, наладили волок и имели с него доход. Вятичская весь из двух десятков широко распластанных по земле срубов стояла чуть поодаль и прозывалась Блевь. На ушлых и крикливых обловчан вятичи смотрели свысока, презирали за обслуживанье княжьих походных лодий и обозов. Из стрельниц в башнях града в сторону веси поглядывала кривская сторожа. Волокуши, взводные ходы и спуски в обе реки тоже охраняли от соседей — мало ли какая блажь придет в головы спесивым вятичам. Не знаешь, чего от них ждать. Могут спалить град, а могут выкатить для торговли несколько возов шкур, принести скрыни со знатными вятичскими коваными украшениями.

Вдоль Угры леса пошли светлее, а градов не стало совсем. Это была уже кривская земля. На ночь воевода разрешил приставать к берегу, раскладывать костры. До Вори было несколько дней ходу, а из нее совсем небольшой волок в Гжать. Его проскочили, едва заметив. Дальше совсем просто — плыви себе по течению из Гжати в Вазузу, из Вазузы в Волгу и в ус не дуй.

Эти края — самая сердцевина обширного Оковского леса. Отсюда начинаются все главные водные пути Руси — Днепр, Волга, Двина — и расходятся во все стороны света, ко всем морям. Так и получается, что Оковский лес — сердце Руси.

По Волге поплыли — тут началась Ростовская земля. Хотя и далеко было до самого Ростова, Несду охватили воспоминания. Ему не исполнилось и семи лет, когда отец решил сменить тесный Ростов на обильный Киев. Из того, что было прежде Киева, отрок помнил лишь владыку Леонтия и как сыпали землю на колоду с телом матери. Батька Леонтий клал ему на голову теплую, приятно пахнущую чем-то церковным руку и рассказывал. О благолепии Царьграда, о мудром князе Ярославе, об отшельниках, живущих в пещере над рекой Днепром.

— Почему они не поставят себе древесное жило? — не понимал Несда.

— А им и в земле хорошо. Кто для Бога живет, тому везде ладно.

— Ты тоже там жил, батька?

— Жил. Потом в другую пещеру ушел, неподалеку.

— А зачем?

— А чтоб не только хорошее изведать, но и тягость познать.

— Зачем тягость?

— Зачем, спрашиваешь. Да тут коротко и не скажешь. Потому как тайна это. В глуби человечьей души тайна — отчего тягость бывает милее леготы… А может, так тебе отвечу: когда тягость на себя берешь, тогда только чуешь, как Христос мир спасает.

Однажды к небольшому деревянному храму, где владыка собирал ростовских детей для обучения, пришла толпа. Несда видел их в окошко: люди потрясали дубьем и рогатинами, кричали, чтоб епископ не портил детей ложной верой, грозили убить. Впереди всех громко сердились мерянские волхвы: гневно указывали на храм, звали ломать дверь. Поп, случившийся в церкви, и двое служек перепугались, спрятались в алтаре. Владыка Леонтий тихим голосом пристыдил их, потом утешил и велел облачиться в ризы. Так, в ризах, с крестом и хоругвью вчетвером вышли к язычникам. Несда не отлипал от окна и отбивался от других детей, тоже желавших смотреть. За батьку Леонтия он не страшился, был уверен, что тот всех одолеет. А как же иначе, если Христос самого сатану и его воинство в аду посрамил?

Его все-таки оттерли от окна, не дали увидеть, как владыка посрамил разгневанных мерян. Несда добежал до двери храма и в восторге замер на крыльце. У ног батьки Леонтия лежали ничком волхвы, и вся толпа в ужасе оседала наземь. У кого-то подгибались колени, кто-то падал словно подкошенный. Люди валились друг на друга, как снопы в поле от буйного ветра.

Потом они рассказывали, что были поражены, будто молнией, исходившим от епископа светом — белее белого и ярче яркого…

Волга — река знатная. Судов на ней — как людей на главной улице Киева. Иные просто идут, иные едва плетутся — тяжело гружены да против течения, а иные резво бегают, будто человек на коне. Новгородцы, ростовчане, смоляне, ладожские и заморские варяги, немцы, персияне и прочие сарацины, низовские русы тут же,