Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

если путь до Хвалис по Волге, а не через Понт им почему-либо короче стал. Славяне на лодьях перекликаются, выспрашивают про товар, какой везут, и про спрос на него, в шутку задирают друг дружку, а то и вперегонки погонят. Хорошо и весело на Волге-реке.

В Шернском лесу, возле устья Волжской Нерли устроено первое на пути торжище. Тут же стоит град, названный по здешней церкви Кснятином. Несда помнил, что отсюда по прямой, через лес, до Ростова не более сотни верст — отец говорил, когда брал его сюда на торг. А до Суздаля побольше. До него лучше рекой плыть — сперва Волжской Нерлью, потом, после волока у Клещина озера, по Клязьминской Нерли. А отчего две разные реки одним именем нареклись, то неведомо. Верно, оттого, что похожи как сестры.

У Кснятина дружина не особо задержалась. Снедь пополнили, поглазели на заморские диковины в торгу, кое-что прикупили для зазноб и женок, снова поплыли. День спустя обнаружилось: одного челядина потеряли. Никому б до этого дела не было, если б не поп Тарасий со своим интересом ко всему. Пропавший раб — не ездовой, не конюшенный, не кашевар, не боярское имущество. А все-таки Божья душа.

В сумерках на берегу запалили костры, подвесили котлы. Осенний лес неприютен, скоро совсем разденется и залезет под снежное одеяло, человек ему только мешает засыпать. В чащобе завыли волки. Под эту песню и под вкусный запах из котлов в самый раз завести разговор о волкодлаках и навьях.

Посреди всяческих историй про оборотней встрял поп Тарасий:

— А я так скажу. Все мы, люди, оборотни. Когда человеки, а когда и звери.

— Про себя ли говоришь, отче Упырь? — вопросили кмети, ухмыляясь.

— И про себя тоже, — согласился Тарасий. — Был я чуток помоложе — возлюбил прикладываться к кружке. Господь нам, христианам, веселье пити не запретил. Вот и я себе разрешал. Да под сильным хмелем по-волчьи и выл… Звериная она, Русь наша. Повадками и норовом.

Дружинники гоготали, слушая его побаски. Кто-то заржал конем, ему стали вторить волком. Потом еще сраму подпустили — захрюкали свиньей. Поп Тарасий глядел на кметей с улыбкой.

— Вот что я вам скажу, дети, — посерьезнел он. — Лучше зверю из леса к людскому жилью выходить, нежели человеку в звериную нору заползать. Может, мы на Руси и милость у Господа обрели за то.

— А рогатиной забьют? — со смехом пугались кмети.

— Так это не беда, — невозмутимо ответил Тарасий. — У Христа за пазушкой вернее окажетесь.

— А навей ты видел, отче? — спросил отрок, подав ему на ноже кусок лосиного мяса из котла.

Тарасий взял мясо и стал остужать его, перебрасывая из руки в руку.

— О навьях, чаю, вы лучше меня расскажете. Никогда их не видел и не так чтобы хочу видеть. Зато, — он сделал паузу, — знавал я одного ходячего мертвеца.

— Упыря? — захохотали дружинники.

— Ну, можно и так сказать. — Тарасий откусил мясо, пожевал. — Он был точь-в-точь похож на меня. Больше того скажу, это и был я.

На него замахали руками.

— Да ну тебя, отче. Придумай что получше.

— Ни капли не придумываю, — заверил он. — Вот слушайте. Ходил я с новгородскими даньщиками до самых полуночных пределов земли. И нравилось мне это, и ватажники были довольны мной. А почему ушел от них? Однажды увидел я, как из моей длани, вот тут, вылез червь. Прогрыз изнутри ход и выполз. Я, вестимо, заглянул в ту дыру и узрел в ней множество копошащихся тварей. Меня тут же стошнило. В припадке отвращения я бросился в тайгу, долго бегал и в конце концов заблудился. Тогда я сел на трухлявый пень и сказал себе: «Тарасий! Разве не понял ты еще, что ты мертвец и тебя жрут могильные черви? Никто тебе не поможет. Только Господь Бог может воскресить тебя». Потом я четыре седмицы блуждал по лесу, питаясь мхом и сырыми грибами. Наконец Господь вывел меня к морю. Это было Студеное море. Я горячо взмолился о спасении и тут увидел три бревна, прибитых волнами к берегу. Они навели меня на мысль. Я разорвал на полосы подрясник и связал ими бревна. Затем вручил себя воле Божьей и поплыл на сём плотике куда глаза глядят. Долго меня носило по волнам, а на пятый день прибило к суше. Это были некие острова посреди моря. Кроме леса и огромных камней, лежавших повсюду, там ничего не было. Я остался там жить. Руками вырыл в лесу, под корнями сосны нору — это были мои хоромы. Зимой я глодал кору с деревьев и ел снег, летом иногда удавалось поймать в заливе рыбу. Далеко на полночь я видел два раза проплывавшие мимо лодьи. Думаю, то были варяги. Я предполагал, что окончу свою жизнь там. Но через пять лет из меня снова полезли черви, вот здесь. — Тарасий показал на живот. — Их исход был столь долог, что я лишился всяких чувств и лежал будто бревно. Они выползли все. Я понял, что Господь воскресил меня.

— Вот соврал, так соврал, поп Упырь! — усмехнулся молодой кметь, державшийся в дружине наособь, за что и смотрели на него косо.

— Эй, Гавша, не хочешь — не слушай, а врать не мешай, — окоротили его.

— Человека всякая тварь ест, — вступился кто-то за попа, — мошка, и вша, и клопы, и зверь. Бывает, и черви в нутре обживаются.

— А челядин-то твой, Гавша, запропастился куда-то, — ни с того ни с сего молвил поп Тарасий, пристально глядя на кметя. — Приметный такой был, чернявый, будто бы грецкой наружности.

— У корсунских купцов купил его, — объяснил Гавша, отчего-то смутившись. — Он посмел поднять на меня руку. Я убил его и выкинул в реку. Что тебе за дело, поп, до моего раба?

Тарасий перекрестился.

— Он мог быть христианином.

— Он не был христианином, — резко ответил Гавша. — У него своя вера.

— А тебе по твоей вере отвечать за него, — напомнил поп.

Кмети, наевшись и наслушавшись бывальщины, укладывались спать. Кто на лодью шел, кто стелил мятель на землю и заворачивался в него же. На земле, вестимо, мягче, чем на досках.

Той ночью выпал первый большой снег. Осень в здешних краях всегда торопится, будто боится опоздать в гости к зиме. Перед рассветами на воду ложилась тонкая корочка льда. Гребцы разбивали ее веслами, торопились. Воевода грозился — не успеют к ледоставу в Ярославль, зимовать гребцам на вмороженных в реку лодьях…

Успели.

К Ярославлю подошли под туго натянутыми парусами с вышитым на каждом княжьим трезубцем. Лодьи величаво вплыли