Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Ваши боги ничего ни дать мне не могут, ни взять, — молвил боярин. — Смерть свою вы сами на себя навлекли душегубством и разбоем. Если отпущу вас, еще больше людей сгубите. Я же и виновен буду в этом перед Господом. А если исполню свой долг, то будет мне благо.

— Пришлой верой прикрываешь свою злобу, боярин! — проскрежетал желчный волхв.

— Вот тебе! — Янь Вышатич сунул ему в нос дулю. — Поступлю с вами не по моей вере, а по вашей. Эй, Лешко! — позвал он десятника. — Пусти клич, пускай смерды соберутся.

— Да чего их собирать, вон они рты разевают.

Десятка два гребцов стеклись послушать, как воевода срамит волхвов.

— Всех собери! — велел боярин.

— Все-ех? — с сомнением потянул Лешко и порысил исполнять приказ.

Гребцы с полутора десятков лодий, побросав дела, устремились на зов воеводы. Предстояло нечто необычное, и это подогревало их интерес.

Окруженный толпой смердов, Янь Вышатич показал на волхвов:

— У кого из вас они умертвили родню?

Смерды, набранные из белозерских и шекснинских погостов, вволю насмотрелись зимой на ворожбу с резней. Десятки голосов слились в общий гул.

— У меня сестру убили!

— Мать-старуху не пожалели!

— Старшую дочь от них не уберег. Как овцу прирезали.

Воевода поднял руку и перекричал всех:

— Мстите за своих!

Толпа отозвалась радостным кличем. Янь Вышатич, продираясь сквозь напиравших смердов, не оглядывался. Сзади кипела возня, воеводе блазнилось утробное звериное урчанье и чавканье.

То, что осталось от волхвов, смерды сволокли к лесу и подвесили на дубе, между небом и землей. Навечно привязанные к дереву, они не смогут уйти в подземный мир и стать вредными духами. Не сумеют и подняться в поднебесные пределы.

Следующим утром повоз отплыл к Ярославлю. С лодий смотрели на берег: как только люди ушли, к дубу с мертвецами подобрался медведь. Зверь с ворчаньем залез на дерево и стал обгрызать привязанные тела.

10

Месяц травень будто играл с людьми. То обдаст ледяным холодом, повеет студеными ветрами, посыплет снежной крупой. То подобреет и станет ластиться теплом жаркого солнышка, душистыми запахами зелени, светло искрящейся рябью реки. В северных краях нельзя верить этому месяцу, непременно обольстит и обманет.

Повоз ушел далеко вперед. На мысу между Клязьмой и Окой пятый день стоит малая дружина — десяток кметей с одной лодьей. Отроки скучают, воевода все чаще поднимается на высокий уступ над рекой и смотрит на полночь, откуда течет медлительная Клязьма. Ничего не дождавшись, уходит в свой шатер. Там велит холопу растирать смрадной мазью немеющие по ночам ноги.

Больше ждать нельзя, наутро готовят отплытие. В последний раз забравшись на уступ, воевода заметил в прибрежной поросли конного. Вершник торопил коня, посылая напрямик сквозь густые кусты молодой лещины. Губы боярина тронула улыбка. Душило окольных путей не знает.

Спустившись с горки, Янь Вышатич первым приветствовал храбра.

— Ты обменял лодку на коня? Вижу, что не продешевил.

Воевода охлопал коня с широкой грудью и тонкими быстрыми ногами.

— Я понял, чего не хватало моему заду все это время, — бесхитростно ответил Душило. — К тому же я подумал: на чем я буду добираться до Чернигова, если ты, боярин, уплывешь без меня? На лодке стало тесновато.

Воевода дал ему ответить на оживленные возгласы кметей, затем попытался увести храбра в шатер.

— Погоди, боярин. Там у меня обоз идет. Я их опередил малость, боялся, что не дождешься меня.

Душило направился к самой воде, приложил ладонь к челу и обозрел дальнюю гладь реки.

— Не видать.

Воевода шел за ним по пятам.

— Кто там у тебя? Отчего стало тесно?

— Приплывут — увидишь. Зря ты тревожился, боярин. — Душило сел на землю, стащил с ног сапоги и принялся скатывать обмотки. — В Ростове епископом все и кончилось. В Суздале хлеб есть, смерды сидят тихо. О ярославских волхвах там слыхали, это точно. Но больше говорили о каких-то других волхвах и плевались. Хорошо плевались, обильно. Не было времени выяснять, а то бы я послушал, чего там натворили эти поганые.

Он бросил наземь рубаху, порты и зашел в воду.

— То же самое, — ответил воевода. — Князь Ярослав казнил их тогда… Так ты не нашел ни разбоя, ни крамолы? Это хорошо.

— Кое-что другое нашел.

Душило плескался и фыркал, потом уплыл так далеко, что воевода потерял терпение и вернулся в стан.

Лодка пришла лишь к полудню. Гребцы извлекли из нее двух связанных пленников. У одного был заплывший глаз, у другого в зубах — деревянный обрубок.

— Не могу слушать, как он врет, — объяснил Душило.

— Кто они? — недоумевал боярин.

— Из Суздаля везу. Этот, — храбр показал на закляпанного, одетого в длинную, до пят, синюю рубаху, — из армянской церкви. Зашел я туда, послушал. Не понравилось мне. Неправильно там говорят. Христа сатаной называют. Я пошумел там немного, прихватил с собой этого. Он у них вроде главный.

Закляпанный принялся громко мычать и трясти головой. Душило разрезал веревку, выдернул из зубов обрубок.

— Ну чего?

— Не Христа, а жидовского Бога, не сатаной, а Сатанаилом! — во всеуслышанье изрек пленник. — Церковь же не армянская, а во имя святого Александра Армянина. Понимал бы что, невеглас.

Душило заткнул ему рот деревяшкой и указал на второго.

— Этого там же прихватил, в церкви. В армянской, — мстительно добавил он.

Пленник с подбитым глазом был смугл и черноволос, как грек. И носом также напоминал лукавого ромея.

— Для чего? — спросил воевода.

— Так узнал же его. Еще подумал: нечисто тут дело. Помнишь, боярин, Гавша тогда, у Кснятина, сказал, будто убил челядина и выбросил в реку. А он вот, живехонький. Еще брыкался. Я Гавшин удар знаю, он не мог промахнуться. Выходит, того… соврал. А зачем?

Ко второму пленнику воевода проявил интерес, хотя и не помнил в лицо. Раб не девка и не конь, чтоб его разглядывать. Кто-то из кметей подтвердил: точно он, Гавшин челядин, морда чернявая, приметная.

— Как очутился в Суздале? — спросил воевода, подойдя к рабу. — И что делал там?

— Ничего не делал, прокорм искал. Убежал я от хозяина. Домой хочу, в Сурож.

В его речи был сильно заметен греческий выговор.

Александрит наконец справился с затычкой, выплюнул обрубок.

— Все это — дьявольский обман! — провозгласил он.

— Что — все? — посмотрел на него воевода.

— Все, что вы по обычаю считаете добром…

Душило зажал александриту рот.

— Боярин, если хочешь его расспросить, спрашивай. Не то я опять закляпаю ему пасть.

— Ладно, — сказал воевода, — с челядином в пути