Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Пока ехали по городским улицам, парубок терпел, недовольно пыхтя под нос. Когда град остался позади, холоп нарочно правил коня обок дороги. Телега прыгала на кочках и ухабах, Феодосий подскакивал вместе с ней.

Терпеливый монах попался вознице. Другой на его месте давно бы отбил зад и взмолился о пощаде. А этот молчит себе, в руках крутит деревянные шарики на нитке.

— Ну вот что, — не выдержал мальчишка и остановил коня. — Ты, чернец, всякий день без дела сидишь, а я наработался и еще ночью тебя везти должен! Устал я, не могу больше на коне сидеть. Садись вместо меня, а я в телеге посплю. Так по справедливости будет.

— Согласен, — сказал Феодосий.

Он перелез с телеги на коня, подождал, когда парубок уляжется в возу, и тронул поводья.

— Да по кочкам не вези! — прикрикнул мальчишка.

— Спи, чадо, — молвил игумен.

Телега съехала с обочины и мягко поколесила по дороге. Теплая лунная ночь катила вместе с ней к близкому рассвету. Задремывая, Феодосий спрыгивал на землю и вел коня под уздцы. Когда уставал, опять садился. Радостен был ему путь, молитва так и рвалась из груди в быстро светлеющее небо.

У ворот Киева совсем не пришлось ждать, пока откроют. С первой зарей Феодосий въехал в стольный град. Миновал оживающий Подол, пересек Боричев взвоз и Ручай. Через Крещатицкую долину дорога лежала к Днепровским воротам. Парубок в телеге спал крепко. Правду сказал — умаяла мальчишку работа.

За Киевом Феодосий пустил коня быстрее. По Берестовской дороге навстречу проехали двое княжьих дружинников. Узнав печерского игумена, наклонили в приветствии головы.

— Просыпайся, чадо! — окликнул Феодосий парубка. — Утро уже.

Мальчишка продрал глаза.

— А? Чего?

— Выспался? Теперь садись на коня.

— Всю ночь, что ли, ехали? — озирался парубок. — Вот те на.

— Скоро уже доедем.

— Ну так и сиди на коне, — зевнул холоп. — Так сладко спалось нынче! А если б я вез тебя, то утомился бы до смерти.

По сторонам дороги потянулось Берестовое. Показался княж двор, за ним церковь. Со двора выехал десяток конных. Холоп, от лиха подальше, выпрыгнул с воза и пошел позади. Мало ль, что им взбредет, когда увидят чернеца.

Достигнув телеги, кмети остановились. Скакавший впереди старый дружинник спешился, поклонился Феодосию и спросил благословения.

— Здрав будь, боярин.

Игумен, сойдя с коня, перекрестил его.

Холоп стоял ни жив ни мертв, обмирая от ужаса. Когда дружинники поскакали дальше, он махом вскочил на коня и дернул поводья. Феодосий едва успел забраться в телегу. Версту до монастыря одолели, не заметив.

— Не гони, не гони, — крикнул игумен, — приехали уже.

Ворота распахнулись. От келий и от церкви стекалась встречать настоятеля монастырская братия. Холоп слез с коня, забился под телегу. Оттуда смотрел, как до земли кланяются чернецу в драной рясе, а про себя думал с тоской: «Ну, пропал! Хорошо, если только побьют».

Вдруг под телегу заглянул тот самый чернец. Парубок от испуга стукнулся макушкой о днище воза.

— Вылазь, — с непонятной лаской сказал монах. — Голодный ведь.

Феодосий взял его за руку и отвел в трапезную. Велел молодому послушнику накормить досыта. Парубок открыл в изумлении рот, когда игумен назвал его не рабом, а княжьим слугой.

Дождавшись ухода старого чернеца, парубок спросил послушника:

— Слышь, а чего ему все поклоняются?

— Любят, — ответил неразговорчивый отрок и поставил перед ним мису с кашей, положил хлеб и большую ложку.

— За что?

— За любовь.

— Ты скажи по-человечески, — осерчал холоп и торопливо набил рот кашей.

— Я сказал.

— Ты что, дурак? — проглотив, сказал парубок.

— Да.

— А-а, понятно.

Подумав, он рассказал, что был невежлив с этим… которого любят.

— Не нажалуется он теперь на меня князю?

— Не нажалуется. Еще и кун даст.

— За что? — удивился холоп.

— За то, что потерпел от тебя.

— За это по шее бьют, а не куны дают, — рассмеялся парубок.

Наевшись, он вернулся к телеге, взнуздал накормленного коня и собрался по-тихому убраться восвояси. У ворот его нагнал игумен Феодосий.

— Ступай с миром, чадо. Не тревожься ни о чем. Возьми вот это.

Он вложил в руку холопа несколько резан. Парубок в глубоком изумлении смотрел на серебро. В этот миг ему больше всего хотелось, чтобы чернец выбранил его и надавал по шее.

12

О киевском волхве, наделавшем переполоху в городе, судачили еще долго. Было отчего — походив дней десять по торжищам, за одну ночь он пропал без всякого следа. В Гончарном яру нашли его суковатую палку и суму с обгрызенным караваем. Мнения у градских людей на этот счет были разнообразные. Одни говорили — ведуна утянула вглубь Мать Сыра Земля, чтоб не разглашал ее тайн. Другие — что волхва утащили бесы. Третьи клялись, будто его спалила без остатка Перунья молния.

Только черниговский воевода и его отроки знали, куда подевался волхв.

…С полюдья дружина попала прямиком на свадебный пир.

Князь Святослав, схоронивший свою Киликию, наложницами пробавлялся недолго. Прознал, что у германского императора есть двоюродная племянница, без всякого толку прозябавшая в монастыре. Прибрать принцессу к рукам оказалось делом нетрудным. Сам Генрих был не прочь покрепче сродниться с русскими князьями. Иметь Русь союзницей — большое дело. Пока что этим благом владел лишь польский Болеслав, непокорный вассал Священной империи. Но всем давно известно — его киевский родич Изяслав слаб, двоедушен, этого князя не любят и не почитают. Брат великого князя Святослав куда более выгоден как сродник.

Янь Вышатич даже в бане не успел попариться. Князь требовал воеводу на пир. Прислал за ним дюжину кметей, наказав не слушать никаких отговорок. Весел был Святослав, желал и верного боярина привлечь к веселью.

Дружина, ходившая в полюдье, давно пировала, когда воевода явился на княж двор. Там было не протолкаться. В ворота лезло за зрелищем простолюдье, нищие с воплями делили брошенные им куски и монеты. Столы, прогибавшиеся под яствами, заполонили весь двор. Холопы бегали с высунутыми языками, едва поспевая подавать и уносить. Кмети оглушительно орали славу и здравицы князю с княгиней, опрокидывали в глотки целые братины меду, похвалялись друг перед дружкой и пучили во хмелю глаза. Всюду шло игранье, плясанье, гуденье.

Отроки, сопровождавшие воеводу, потоптали копытами коней толпу черни, кривым путем между столами довезли боярина до хором. В пировальной палате ему самому пришлось расталкивать скоморохов и плясунов, от угорелого задора ничего не видевших вокруг себя. Князь встретил воеводу широкими объятьями, расцеловал, густо