Даурия - Константин Федорович Седых

– Эх ты, тварюга! Будь моя воля, я бы тебя сейчас, как цыпленка, задушил.

После долгой задержки на заставе дружина стала спускаться с хребта к окутанному морозным туманом городу. Ни одного огонька не было видно в нем в эту глухую пору. Крепко продрогшие за ночь дружинники ругали на чем свет стоит «союзничков».

На въезде в Большую улицу снова раздался резкий гортанный голос:

– Стойра!.. Сытырерять буду!

Дружинники остановились. По обе стороны улицы был перед ними высокий снежный завал, над которым виднелись шапки японцев. Офицер с электрическим фонариком в руках подошел к командиру дружины. После долгих и придирчивых расспросов дружинники, наконец, очутились в городе.

Под постой отвели им Новую улицу по соседству с Восьмым казачьим полком.

На другой день утром Каргин встретил своего старого знакомого сотника Кибирева. Он служил старшим адъютантом у атамана отдела генерал-майора Гладышева. Поговорив с Каргиным, сотник пригласил его к себе на пельмени.

Вечером за пельменями разговор у них клеился плохо. Мешали гости, которым Кибирев, очевидно, не совсем доверял. Но когда гости ушли, Кибирев налил себе и Каргину по стакану водки и сказал вполголоса:

– Ну, теперь давай разговаривать, Елисей Петрович. Я ведь знаю, за что тебя разжаловали из командиров дружины. Дал нам Бог власть, пропади она пропадом! Раньше я вот этими штучками гордился, – похлопал себя Кибирев по погону. – Недешево они мне дались, а теперь они жгут мои плечи. Порют и расстреливают у нас в Заводе за всякий пустяк. Каждую ночь кого-нибудь да выводят в расход. Здесь теперь собаки питаются человечиной. От всех этих ужасов иногда хочется просто пустить себе пулю в лоб.

– А что же думает атаман? Неужели он не видит, что все больше казаков уходит к красным?

Кибирев выпил налитый стакан водки, встал и, прикрыв поплотнее двери, уселся рядом с Каргиным.

– Атаман… Он думает об одном – как можно дольше побыть у власти. Я, грешный, полагал когда-то, что это крупная личность. Но это просто недоучка, карьерист. Ты знаешь караульских богачей-скотоводов, у которых глаза не видят дальше носа? Так вот, Семенов – сын одного из таких. Чтобы удержаться у власти и умножить свои капиталы, он готов на все. Он давно запродал японцам свою душу со всеми потрохами. И оттого, что он только игрушка в чужих руках, не слушает никаких благоразумных голосов. Атаман нашего отдела трижды доносил ему о диком произволе, который вершится здесь Шемелиным и его приспешниками. И что же, ты думаешь, получил он в ответ? «Действия генерала Шемелина одобряю. Не суйтесь не в свое дело». После такого ответа у нашего атамана поджилки затряслись. И, кажется, недаром. На днях приезжает ему на смену другой.

– Да что ты говоришь? Значит, Гладышева убирают?

– К сожалению, да.

– Что же тогда нашему брату делать?

– Думать надо, и крепко думать, пока не полетело все прахом.

Поздно ночью совершенно расстроенный вышел от Кибирева Каргин. Над сонным городом стоял в белых кольцах полный месяц, клубилась морозная мгла.

Подходя к деревянному зданию казначейства, где помещалась контрразведка, Каргин увидел, как оттуда вывели и погнали ему навстречу толпу арестованных. Он пригляделся: арестованные были в одном белье. Стало ясно, куда их ведут.

Шедший впереди арестованных офицер в белой папахе, увидев Каргина, бешено крикнул:

– Прочь с дороги!

Каргин метнулся к заиндевелому забору. Офицер с револьвером в руке подбежал к нему, спросил:

– Кто такой?

– Командир третьей сотни Орловской станичной дружины.

– Ты что, не знаешь приказ? После двенадцати часов ходить по улицам запрещено.

– Я этого не знал. Мы только вчера пришли в город.

– Давай проходи! – махнул офицер рукой и скомандовал конвойным: – Поживее вы! Иначе эта падаль в пути замерзнет, – и, закрыв меховой перчаткой прихваченное морозом левое ухо, быстро зашагал вверх по Сеннушке, за крайними домами которой смутно маячили одетые в иней кустарники.

Арестованные, связанные попарно, шли, потупив головы, и лица их были белее снега. В одном из них Каргин признал орловского фельдшера Гусарова, которого он уважал. Острый, пронизывающий холодок подкатился к сердцу Каргина, наливая его тоской и отчаянием.

Через два дня он снова пришел к Кибиреву и рассказал о том, что привелось ему видеть.

– Это, брат, тебе в диковинку, а мы об этом слышим каждый день, – грустно улыбнулся Кибирев и поставил на стол бутылку с водкой. – Давай выпьем, да только забывать ничего не будем. Мы с тобой, слава Богу, еще душ наших желтым чертям не продали. Я знаю тебя не первый год, поэтому не боюсь быть откровенным. Я хочу прямо спросить тебя: что ты думаешь насчет того, чтобы все это перевернуть вверх тормашками?

– Давно ломаю над этим голову. Да разве можно тут что-либо сделать?

– Можно! Шемелина и его шайку надо убрать, заодно разделаться и с японцами. Их ведь только один полк.

– А где для этого силы взять? В нашей дружине можно подбить на такое дело всего половину людей. С богачами же и разговаривать нечего. Сразу выдадут.

– Силы найдутся. Казаки Восьмого и Четырнадцатого полков, Олочинской и Чалбутинской дружин выступят за редким исключением все. Поддержат и все три казачьи батареи, учебная команда и отдельная сотня. Я тебе откровенно скажу: у нас тут уже есть организация, и почва для восстания подготовлена. Японцев в городе только половина. Остальные сидят на сопках. Там мы и выморозим их, как тараканов, когда батарейцы раскатают их бараки.

– Ну, хорошо. Шемелина уберем, японцев вырубим, а дальше что? К партизанам на поклон пойдем? Или одним нашим отделом будем воевать и с ними, и с Семеновым?

– Лиха беда начало: я уверен, что казачьи полки Семенова перейдут на нашу сторону. А тогда мы попробуем помириться и с партизанами. Наши партизаны – это, по-моему, еще не большевики. Это люди, восставшие против семеновского произвола и непрошенных гостей из-за моря. И вот пока не пришли с запада настоящие большевики, надо успеть договориться с ними.

– Нет, Алексей Николаевич, – сказал на это Каргин, – с партизанами ты, однако, не договоришься. Если бы были в партизанах одни казаки, их еще можно было бы пошатнуть, а то ведь там и крестьяне, и приискатели, и рабочие с железной дороги и с угольных копей. Я у себя в поселке два года ратовал за то, чтобы помирить обе стороны. Ни черта из этого не вышло.

– Не вышло потому, что ты был один. Но когда к этому будут стремиться сотни людей, располагающих к тому же серьезной силой, может выйти. Я тебе не сказал еще,