История Майты - Марио Варгас Льоса

Мария. – Боялись, что подложат бомбу и все это разнесут. Однако вот уж сколько времени прошло, а о нас даже не вспомнили. Повезло. Сколько крови те и другие пролили в квартале, а нас покуда не трогают.

– У вас в семье все очень набожны? – спросил Майта. – Вам, наверное, нелегко пришлось, когда решили…

– Моя родня верует скорее по привычке, нежели по убеждению, – улыбнулась монахиня. – Рутина, как и во многих семьях. Конечно, было нелегко. Они дар речи потеряли, когда я объявила, что собираюсь принять постриг. Для мамы это было как конец света, для отца – все равно что заживо похоронить дочь. Но потом свыклись с этой мыслью.

– Сын – в армии, дочь – в монастыре, – сказал Майта. – Типичная история для всех аристократических семей в колониях.

– Иди-ка сюда, – подозвал его из-за стола Вальехос. – Поговори немножко и с прочими членами семьи. А то оккупировал мою сестрицу, а мы и так ее не видим.

Обе они по утрам дают уроки в школе при «Ассьон комуналь». По воскресеньям, когда приезжает падре служить мессу, собираются прихожане. В последнее время – нечасто: после того как в церкви взорвали заряд динамита, у него нервы не в порядке.

– Похоже, что бомбу подложили не «эскадроны свободы», а какая-то местная шпана просто для развлечения, потому что знали: падре трусоват, – говорит Мария. – Бедняга никогда ни в какую политику не лез, а единственная его слабость – это карамельки. Так перепугался от этого взрыва, что потерял десять с лишним кило.

– Тебе, наверное, кажется, что я говорю о нем зло, с досадой? – На лице Хуаниты – любопытство, и я вижу, что она спрашивает не просто так, не разговор поддержать: видно, что это давно уже заботит и тяготит ее.

– Нет, ничего такого не вижу. Но вот я заметил, что ты избегаешь называть Майту по имени. Как угодно, только не Майта. Это из-за Хаухи? Из-за того, что ты уверена: это он послал туда Вальехоса?

– Нет, не уверена, – качает головой Хуанита. – Наверное, и брат тоже несет свою долю ответственности. Но должна признать, хоть мне это и нелегко, что недоброе чувство осталось… нет, не из-за Хаухи. А из-за того, что посеял в нем сомнения. При нашей последней встрече я спросила его: «Ты тоже станешь безбожником, как твой друг Майта?» Он ответил мне не так, как я ожидала. Пожал плечами и сказал:

– Вероятней всего, сестрица, потому что прежде всего – революция.

– Вот и падре Эрнесто Карденаль[17] говорил, что революция – прежде всего, – вспоминает Мария. И добавляет, что неизвестно почему этот рыжий падре из истории Майты объяснил ей, чем был для нее приезд в Перу сперва Ивана Иллича[18], а потом – Эрнесто Карденаля.

– Да, это так: что сказал бы мне Майта в тот вечер, если бы знал, что в самой церкви могут звучать подобные речи, – говорит Хуанита. – И, хотя мне казалось, что я уже в полнейшем курсе дела, Иван Иллич меня просто ошеломил. Из уст священника слышать такое? Вот, значит, до чего дошла наша революция? И теперь она не безмолвствовала.

– Но от Ивана Иллича мы еще ничего не слышали, – уточняет Мария, и ее голубые глаза искрятся лукавством. – Чтобы узнать, что есть добро, надо было послушать Эрнесто Карденаля. Мы, несколько сестер, добились специального разрешения отправиться на его лекции в Национальном институте культуры и в Театре Пардо-и-Альяга.

– Он, кажется, у себя в стране даже министром был, да? – спрашивает Хуанита. – Политик с ног до головы.

– Да, я поеду с тобой в Хауху, – еле слышным голосом пообещал Майта. – Только, прошу тебя, никому ни слова. Особенно после того, что ты мне рассказал. То, что вы со своими ребятишками устраиваете, называется «подрывная деятельность». И ты рискуешь не только карьерой, но и многим другим.

– И это ты мне говоришь?! Ты, человек, который при каждой встрече агитирует меня?

Оба рассмеялись, и китаец, подавая им кофе, спросил, что за анекдот их так развеселил. «Про Отто и Фрица», – объяснил лейтенант.

– Когда в следующий раз будешь в Лиме, назначим дату моего приезда в Хауху, – пообещал Майта. – Но поклянись, что о моем приезде своим не скажешь ни слова.

– Вечные секреты… У тебя прямо мания какая-то, – сказал Вальехос. – Да, я знаю, что безопасность жизненно важна. Но нельзя же быть таким трусом, брат. Кстати о секретах. Пепоте, этот хмырь, – ну, помнишь, он был на именинах у твоей крестной? – отбил у меня Альси. Я было разлетелся к ней, а навстречу идут они. Под ручку. Она говорит: «Познакомься, мой жених». Ну, третий, как известно, лишний.

Его вроде бы это не огорчало, потому что рассказывал он смеясь. Нет-нет, он ничего не скажет ни хосефинам, ни Убильюсу, сделаем им сюрприз. А теперь пора бежать во весь дух, со всех ног. Они распрощались за руку, и Майта смотрел, как он, в военной форме особенно статный и ладный, выходит из распивочной на проспект Испании. И, глядя ему вслед, подумал, что они уже в третий раз встречаются в этой пивнушке. Разумно ли это? Префектура – совсем рядом, и сюда захаживали многие агенты. Стало быть, он на свой страх и риск создал марксистский кружок. Кто бы мог подумать? Сощурившись, он увидел там, на высоте трех с лишним тысяч метров, юные лица этих горцев, прямые волосы, широкие грудные клетки. Увидел, как они, взмокшие и восторженные, гоняют мяч. И лейтенант носится с ними вместе, как равный с равными, однако он выше ростом, ловчей, сильней, проворней, он пасует, перехватывает, финтит, и при каждом прыжке, финте, пасе мускулы его играют. Майта видит, как после игры они набиваются в его комнату с выбеленными стенами и в окнах ее проплывают белые облака, облепляя лиловые верхушки гор. Мальчишки внимательно слушают лейтенанта, а он показывает им «Что делать?» Ленина и говорит: «Это же просто динамит». Майта не смеялся. Не испытывал ни малейшего желания трунить над ним, повторять то, что говорил когда-то своим товарищам по партии: «Молодой еще, но с хорошей закваской» или «Ничего, подрастет – перебесится». Он чувствовал в эту минуту уважение к Вальехосу, а помимо того, нечто вроде зависти к его молодости и пылкости и еще что-то – нечто сокровенное и теплое. На ближайшем пленуме ЦК он потребует глубоко обсудить вопрос, почему события в Хаухе пошли так, а не иначе. Он уже собирался встать из-за своего углового столика – по счету перед уходом заплатил Вальехос – и тут обнаружил, что брюки его топорщатся спереди. Горело лицо и все тело. Он