Предисловие к судьбе - Владислав Павлович Муштаев

Спустили мы всех в шлюпку, я веслом от борта оттолкнул ее, и пошли. 236‑й совсем уж на попа встал. Взялись Яков с Марьей за руки и прыгнули за борт.

Только отплыли они от корабля, как он и пошел вниз, под воду. Пузырь над ним, как мина, взорвался. Все. Нет больше сейнера 236...

А море спокойное: ни барашка на море, ни ветерка. Курортное море. Как будто бы и не было мины, и нашего 236‑го не было, а вышли мы в лодочке на прогулочку, жиры трясти.

Часов через шесть добрались до берега, тут нас Минаев и достал. Ему радиограмму из Солнечногорского дали, видать, посты взрыв засекли. Только к середине следующего дня Марью с Яковом торпедный катер на борт принял. Как они ночь в холодной воде выдержали? Когда взрыв засекли, все сейнеры лов бросили, да скорость-то у них малая, шесть-восемь. узлов. А в Кипарисном торпедные катера стояли, один из них потом километрах в десяти от места гибели 236-го и взял Марью с Яковом к себе на борт. Марью перевязали, а у Якова два ребра сломанных оказалось. Как плыл Яша да еще Марье помогал — ума не приложу! На характере своем плыл!

Вот так война о себе забывать не дает...

Радист в госпитале помер, а мотыли отошли, живы остались. Пятерых человек мы из команды потеряли. Шли за рыбой, а пришли к войне.

После этого случая Марья на берег сошла, стала работать на базе, а Яков новый сейнер получил и меня к себе боцманом зачислил. С того дня по сегодняшний и плаваю. Пенсию себе выслуживаю, с морем не прощаюсь, все себе плаваю, все себе рыбу ловлю. Звали меня на сухогрузы в заморские страны за бананами ходить, отказался я. Пускай молодые ходят. Им в охотку, и для развития полезно. Пусть убедятся, что нет на земле этой лучше жизни, чем наша. Хоть и побогаче за морем живут, да не так радуются! Правильно я говорю, квартирант?

10.

— Значит, уезжаете? Завтра, что ли, поезд-то? — спросил Сысун.

— Вечером, в двадцать полста, как у вас, моряков, говорят.

— Добро. Пойду я.

Сысун поднялся и вышел в сад. Я последовал за ним. Сысун стоял у калитки и смотрел на домик, продуваемый всеми ветрами мира.

— Горсовету отойдет домик Филипушки. Нет у них родственников, некому на наследство зариться, — сказал он.

— А почему вам в нем не жить? — спросил я.

Сысун как-то странно посмотрел на меня, ничего не сказал, отворил калитку и пошел по тропинке к морю. Его квадратная спина в светлой полотняной куртке еще долго маячила, пока не скрылся он за холмом прибрежного песка и гальки.

Я запер домик и пошел к соседям Филипушки, которые застелили мне раскладушку в саду. Долго лежал я с открытыми глазами, и огромное звездное небо раскинуло надо мною свои умные письмена: всепонимающими глазами смотрел на меня Большой Пес, Орел плавно парил среди Южных Рыб, Девы ждали своих Центавров, Близнецы тянулись к Лирам...

Заснул я под утро и не видел, как первые лучи солнца осветили домик Филипушки, заглянули в окна, прошлись по потолку, поиграли солнечным зайчиком на зеркале, неплотно затянутом черным куском материи, в простенке между комодом и кроватью, на которой три дня тому назад умерла женщина, чью судьбу я теперь знал лучше своей.

11.

Сысун пришел проводить меня, но к вагону не подошел. Он стоял у выхода на перрон и смотрел на поезд, готовый вот-вот увезти из его поселка орущих, целующихся курортников, которых здесь почему-то называли не иначе как «чумиками». Недели через три поезд увезет последнего «чумика», и жизнь в поселке войдет в привычное русло: перестанут драть втридорога на базаре за рыбу, упадут цены на яблоки и сливы, опустеет единственный в поселке пивной погребок. Поселок замрет до следующей весны. Но именно этого и боится Сысун. Боится тишины, боится остаться наедине со своими мыслями, потому и пришел он на этот шумный, веселый перрон. Он не подошел к вагону и издали поглядывал на меня и на всю эту суету. Но вот проводница предложила всем отъезжающим войти в вагон, поезд медленно тронулся и стал набирать скорость, отстукивая на стыках рельсов время, отведенное на дорогу.

Поезд прошел первый туннель, второй, а я все не уходил с площадки, представляя себе, как Сысун миновал небольшую привокзальную площадку, выпил стакан вина, как всегда, «Биле мицне», и сел в автобус. Представил я себе, как минут через тридцать он сойдет на остановке «Первый причал», минует проходную и по скрипучим сходням поднимется на свой сейнер, где прописан и живет. В каюте Сысун снимет светлую полотняную куртку, останется в тельняшке и позовет кого-нибудь сыграть в шашки и попить чайку. Потом перед сном он пройдет «до корвету», покурит на палубе, но окурок в море не бросит, а скомкает и положит в карман, постоит с полчаса и пойдет к себе в каюту...

А поезд выскочил в степь, и машинист ради озорства что-то просигналил, и степь вернула ему сигнал, даже не исказив его эхом…

ПРЕДИСЛОВИЕ К СУДЬБЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Проселочная дорога, с чуть заметной колеей от крестьянской телеги, ведет к темному лесу. Слева две березки, с бронзовыми листьями, невысокая пожелтевшая трава, никем не кошенная в этом году. А над лесом, в порозовевшем небе, рыжий диск полной луны.

Когда дни становятся короче, он включает настольную лампу, и потрескавшийся в пазах старый багет, выступающий острыми краями из стены, на которой висит картина, создает фантастическое впечатление небольшого окошка, открытого в другой, неведомый ему мир.

Картина в дом попала после войны. Сняли ее со стены в разрушенном коттедже, где-то под Кенигсбергом в Восточной Пруссии. Это был единственный трофей с фронта.

На тыльной стороне готическим шрифтом выведена надпись «День осеннего равноденствия», в самом конце готической загогулины разборчиво поставлена цифра «86»: то ли год, то ли порядковый номер этого самого «Дня осеннего равноденствия». Впрочем, какое ему до этого дело. Продавать картину