Предисловие к судьбе - Владислав Павлович Муштаев

было, — серьезно ответил объездчик. — А дерево, на которое пальцем ткнул, ивой зовется. Кора ее при подагре и ревматизме помогает, а еще при ангине полоскание хорошее. Не веришь? В жизни ведь как: подальше положишь, поближе возьмешь, — и замолчал.

Мерин, еле-еле перебирая ногами, плелся сзади, монотонно пофыркивая.

— А песчаный карьер близко? — решив загладить резкость, спросил Аржанов.

— Карьер? — переспросил Горин.

— Станция-то Пески. Тут где-то песчаный карьер рядом?

— Речка у нас Пески. Старики сказывали, стрельцы-староверы здесь скит ставили. Царь Петр стрельцов-староверов сюда сослал. Они колодец рыть... — Человек, шагавший с ним рядом, не умел обижаться. — Так они долго копали, копали и бросили. Нет воды. А дальше этого места не пойдешь. Указом Петра — точно указано, где бедовать стрельцам. Спать легли. А утром встали — родничок в том месте бьет. От него и речушка потекла. Старухи-бабы сюда за святой водой, почитай, с полвека ходили, пока умный человек не сказал: «Коль речушка от святого родничка пошла, то чего сюда ходить — черпай, бабы, воду из речушки. Все одно: что там святая, что тут». А скит староверский сожгли. Давно это было. Я-то сам родом не отсюда. Это после войны я тут ожился, — объездчик с минуту помолчал, а потом вдруг добавил: — До полного отчаяния должен человек довести себя, тогда улыбается ему счастье. Налегке горе ходит. Вот ведь как: копали, копали — ничего нет, а потом, глядь, родничок. В деревне плотник, кум мой, Илья Исаев жил. До ста с гаком дожил. Каков гак — никто и не знает. Сто домов за жизнь свою срубил. Ни в чем себе отказа не делал: пил, курил, мясное ел, когда было, а помер оттого, что работа вся вышла. Перестали дома строить. Молодые в город наладились. Теперь, гляжу, из города норовят. А раньше в город. Если в городе — человек большой. А если в деревне — значит, ничего путевого не получилось. Ведь как смотрели... А тут, глядь, родничок! — вдруг ни с того ни с чего повторил он.

— А Ильин Погост далеко отсюда? — спросил Аржанов.

— За деревней, — ответил объездчик.

— А дорогу знаете на Ильин Погост?

— Тут каждую тропку знаю, — хмыкнул объездчик.

— И проселочная дорога там есть?

— Есть и проселочная.

— И две березки справа от дороги растут?

— Кругом березки растут. Тебе зачем?

— Так... Егерь мне рассказывал.

— Фомичев, что ль?

— Нет, того как-то иначе звали.

— Тот уехал давно. Жена у него померла, детишек забрал и к теще уехал. Знал, что ль, его?

— Брат мой его знал.

— Фомичев, поди, посильней того будет. Поглазастей.

К деревне вышли со стороны дворов. Обогнув крайний дом, прошли по пустой улице и остановились у высокой избы, крыша которой была обита железом и покрыта ярко-оранжевой охрой. У невысокого штакетника объездчик привязал лошадь и, пропустив Аржанова, строго спросил:

— Документ при тебе?

— Со мной, со мной, — успокоил его Аржанов.

— И хорошо, — обрадовался он. — Сейчас акт составим — и ступай с богом.

В пустой, прохладной избе сидел человек и что-то писал, раскрыв перед собой ученическую тетрадь в клетку.

— Пашка, человека привел, — сказал объездчик, подтолкнув Аржанова к столу.

— Вижу, что не медведя, — сказал сидящий за столом и, подняв голову, спросил: — Документ есть?

Аржанов достал из заднего кармана джинсов удостоверение.

Пашка взял удостоверение, долго разглядывал герб на обложке, потом раскрыл и, шевеля губами, стал читать.

— На телевизоре служишь? — спросил он.

— В редакции, — ответил Аржанов.

— Как же, как же... в обстановке не прекращающегося подъема корова дает молоко, а гвозди делают из железа... — В глазах Пашки загорелся неподдельный интерес: — На самой башне сидишь?

— Рядом, — сказал Аржанов.

— На башне, поди, одно начальство, — решил Пашка. — Как у Пушкина в «Сказке о рыбаке и рыбке»: «Пред ним вавилонская башня, на самой на верхней на макушке сидит... начальство...»

— Нет такого у Пушкина, — твердо заявил Аржанов.

— Это у вас нет, — отрезал Пашка.

— Я его с рыбой поймал, — встрял объездчик.

Пашка поморщился и, положив удостоверение на стол, спросил:

— Говорят, цветной телевизор рак вызывает?

— Не знаю. У меня черно-белый.

— Может, и вызывает, только не определили, — решил Пашка.

— Рыбу он ловил на озере, — снова встрял объездчик.

— Погоди ты, Агафон, с рыбой-то. Ты мне скажи, говорят, что это все и не взаправду, что нам показывают. Пишут на какую-то ленту, а чего захотят, то с той ленты и выбрасывают?

Аржанов попытался было объяснить ему, что это за лента, но Пашка не стал слушать:

— Вот ты мне скажи, почему это одних и тех же по телику показывают? Как баба, так уже видал, а как мужик: то артист, али военный, али наш, сельский.

— Не замечал, — сказал Аржанов.

— Так понимаю, нельзя показывать разных, проверки требуют. Кино шло по телевизору — «А зори здесь тихие...», в котором еще бабы-солдаты в бане моются. Так их из телевизора убрали. Взяли и вырезали. В газете потом писали, мол, зря. Кто писал? Режиссер из кино. В кино свои, на телевизоре свои. Правильно? Слушай-ка, а чего я тебя никогда не видел?

— Так не все же в кадре работают.

— Тебя, значит, в этот кадр не зовут?

— Выходит, не зовут.

— Жаль, а то я бы тебя нашим девчатам показал.

— Жаль, — согласился Аржанов.

— Так кем же ты работаешь? — спросил Пашка.

— Редактором.

— Это чего?

— Что делает редактор? Сценарии редактирует, приглашает участников... В конце передачи титры читаете?

— Фамилия, что ли?

— Да-да, фамилия.

— Нет, не читаю. Да кто их читает? Актеров и так знаем.

— Вот если бы читали, может быть, и вспомнили меня.

— Если бы да кабы... Если б у бабушки... Скучно рассказываешь, потому и не пускают тебя в этот кадр.

— Чего ты от меня хочешь? — разозлился Аржанов. — Притащили, как разбойника, штраф им еще плати, а светские беседы подавай! Ты бы лучше о деле спросил.

— О каком еще деле?

— Рыбу он ловил на озере, Четырех карпов прищучил,