Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

князь Святополк, здраво размыслив и посоветовавшись с дружиной, воевать с греками не захотел. Как старший князь на Руси считает оное дело безрассудным и опасным. А полагаться на нестойких в клятвах степняков брату Владимиру не советует. Тьмутаракань для Руси по Божьей воле, очевидно, потеряна, да и не нужна была вовсе, ибо там копили злобу князья-изгои, вели оттуда на русскую землю хищные половецкие рати. И для чего она нужна брату, если только не собрался он сделаться изгоем, Святополк не знает.

Услыхав про изгойство, Мономах потемнел очами. Святополк, как только вошел во вкус киевского княжения, слишком много стал брать на себя – не по уму и не по стати. Но сказать об этом, даже своим боярам, Владимир не мог. Молча внимал тому, как шумят и негодуют дружинники. Славята, довольный речью и результатом, подождал, когда утихнут. Продолжил уже от себя:

– Посмеются над тобой поганые, князь. Не верь им и не сговаривайся с ними ни о чем. Пока они под твоим кровом, погуби сыроядцев, чтоб неповадно им было требовать серебро у русских князей. Сейчас наградишь их – в другой раз они еще больше захотят. С Алтунопой и Курей у тебя мир – сколько ты заплатил за него степнякам тем летом? А теперь они снова грозятся ратью. И на сколько серебра обманули тебя Урусоба с Багубарсом?..

– Что ты, боярин, заладил – серебро, серебро, – полыхнул Георгий Симонич. – В нем ли дело?!

– Может, и не в серебре, – криво ухмыльнулся Славята. – Может, вы, переяславские бояре, страшитесь половцев и потому так легко раздаете им княжье имение?

– А может, ваш Святополк трепещет перед греками? – уязвил его Георгий. – Князь! Самое время ударить весной на Тьмутаракань. Этот Леон, кто бы он ни был, все-таки сослужит тебе службу со своими половцами – отвлечет главные силы греков.

– Славята дело говорит – кто поручится за поганых? – тяжеловесно высказался Станила Тукович. – Их волчьи повадки всем известны. Мы – в Тьмутаракань, а они на Русь. Вестимо, им тут слаще, чем на соленом берегу.

Бояре задумались.

– Кабы Святополк затею поддержал…

– И Ростиславичи к походу не готовы – ляхи зимой опять на червенские города позарились…

– Уйдем, а своя земля без щита и меча останется. Ханов по Дикому полю много бродит…

– Так что же, мужи братия, на попятный идти? – мрачно поинтересовался Мономах. – Не вы ли полгода назад бодро кивали, соглашаясь со мной?

– Я с тобой, князь, – негодующе крикнул Георгий Симонич.

– А давай, князь, на половцев сходим, – вдруг предложил Дмитр Иворович. – Сам же говорил – за валами не отсидишься, надо в степь идти, там половца бить.

– Как это – в степь идти? – поразился Славята. – Она ж большая.

– Может, и впрямь… – взбодрились дружинники. – А Тьмутаракань как-нибудь потом… опосля. Половцев наказать надо за обман. Перебьем послов, князь! Масленица – повеселимся.

– Соображаете, что говорите, мужи братия? – сурово спросил Мономах. – Как перебью их, когда на кресте им клялся, что и волос не упадет с их проклятых голов!

– Бог простит тебе. Да и где тут грех? Поганые сколько уже клятв давали на своих идолах! Они будто и клянутся лишь для того, чтоб потом им ловчее было набегать на Русь и лить христианскую кровь.

– Князь, – медленно заговорил воевода Ратибор, – это правда. Дружбы с половцами у тебя не получится. Нынче ко мне подошел один из моих дворских, торчин Изеч. Он сказал, что подслушал разговор Итларевых людей. Они говорили на своем языке и думали, их никто не слышит. Мой торчин знает язык половцев. Они смеялись, что два раза за один год возьмут с тебя дань – один раз ты заплатишь им, а второй раз они придут на твою землю и сами возьмут сколько захотят.

– Дань?! – Мономах вспыхнул, как масляный светильник. Не усидев, рывком поднялся. – Они называют это данью?! Нет, воевода, теперь мы возьмем с них дань! Видно, не хочет Бог, чтобы я воевал с единоверцами, и дал мне в руки поганых. – Князь сердито посмотрел на Славяту. – Но и Святополк теперь не отвертится. Ты первый об этом заговорил, боярин, тебе и в дело идти первому.

– Как скажешь, князь, – охотно согласился киевлянин и уважительно поглядел на воеводу.

28

Коней, переплыв стылую реку, так и не замерзшую зимой, оставили на берегу. До валов с укрепленной стеной шли почти не таясь. Через ворота уже просачивались одинокими тенями, тихими перебежками окружили в ночи половецкие шатры. Кони степняков паслись неподалеку на жухлой прошлогодней траве. Тихий свист стрел заставил их поднять морды и подвигать ушами. Тишина успокоила, кони продолжили насыщаться скудным кормом. Трое степняков, бдевших в стороже, остались лежать на земле. Еще двоих так же беззвучно сняли у шатров.

– В котором? – прошептал Славята, стоя одним коленом в траве.

Торчин-разведчик, днем наблюдавший за половцами с вала, молча показал на шатер слева. Боярин сделал знак десятнику, встал на ноги и, тихо ступая, двинулся к шатру. За ним, растянувшись короткой цепью, беззвучно порысили кмети – в руках мечи, за поясом легкие топоры. Три десятка торков вокруг становища изготовили луки.

Из шатра Кытана внезапно появился половец. Славята замер с поднятой ногой. Степняк зевнул, широко разворотив рот. Увидеть в трех шагах от себя труп он не успел. В отверстую глотку влетела стрела. Всхрапнув, половец завалился. Боярин ускорил шаг. Переступил через труп, открыл щель в плотном пологе шатра. В очаге из камней посередине горел слабый огонь. Славята насчитал шестерых степняков, спящих на войлочных подстилках. С седьмой на него глянули удивленные глаза. Пятнадцатилетний княжич Святослав тоскливо бдел, прижав колени к подбородку, прислушиваясь к звукам снаружи. Киевлянин быстро вошел в шатер. Узрев своего, княжич радостно напрягся. Боярин знаком велел ему выбираться наружу.

Перешагивая через тела половцев, Святослав зажимал себе рот – давился мальчишечьим смехом. Один из куманов дернулся и заворочался с бормотаньем, но не проснулся. Княжич по-быстрому скакнул к пологу.

– Кытан? – едва шевеля губами, спросил Славята.

Святослав пальцем указал на тело, укутанное стеганым покрывалом. Вытолкав его за полог, боярин шагнул к Кытану и занес меч.