Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Синие, – просопел Добрыня. – Большие.

– Ну да, – скомкал вдохновение Олекса. – Разве ж тебе ведома песнь любви, тугоухий медведь... А может, со мной поедешь? – исподлобья глянул он.

– Не могу, – вдруг застыдился Добрыня.

– Чего?! – удивился попович.

Медведь смущенно отворотился в сторону.

– Невеста у меня. Обещался ей.

– Страшненькая? – оторопев, жадно спросил попович.

– Девка, – пожал плечами Добрыня. – Чего еще-то надо?

Олекса, улыбаясь, порылся в калите у пояса. На ладони у него объявилось кольцо с двумя бронзовыми ключами.

– Держи. Мой свадебный дар тебе. Чего пропадать дому. Живи со своей хозяйкой, плоди медвежат.

– Прощай, Леший, – растрогался Медведь.

– Не забывай меня, брат крестовый! – махнул попович, проезжая ворота.

Добрыня, постояв, повернул коня назад.

4

Через три дня гонец доставил из Чернигова ответ князя Олега на предложение братьев прийти в Киев и заключить договор перед духовными, княжьими и градскими людьми. Олегу пришлось не по вкусу требование отринуть дружбу с половцами и встать за землю русскую. Ответную грамоту Святополк Изяславич самолично огласил при старшей дружине, белгородском епископе Луке и переяславском князе, званном на примирение.

– Не желаю исполнять волю вашу, ибо хотите унижения моего, – торжествуя, зачитывал Святополк, – и суда надо мной. А не пристало епископам, чернецам и смердам судить меня, князя русского. Половцам я не друг и не враг, а вы как хотите, сами по себе будьте. Отчину свою, княжение отца моего, держу, и вы так же свои держите, не преступая чужих пределов. И я в Киев ногой не ступлю, понеже знаю, как киевские князья обходятся с братьями. Ежели степняки вас угрызают, рядитесь с ними. А во всем виноваты жидовские хазары.

Святополк с оскорбленным видом кинул грамоту на стол. Весь облик его кричал: «Что я вам говорил!»

– А почему хазары? – недоумевал епископ Лука.

– При чем тут хазары? – вскинулся киевский князь. – Своей срамной грамотой он бесчестит нас и похабно смеется над помыслом оборонить нашу землю! Как стерпеть такое от изгоя, нечестием водворившегося на Руси, сына нечестивого отца? Я не меньше его знаю, как обходятся с братьями младшие черниговские князья, и не смирюсь с наглой заносчивостью у себя под боком!

Тряся бородой, Святополк пилил гневным взглядом Мономаха, севшего в дальнем конце палаты со своими мужами.

– Молви слово, брат! – громогласно попросил он.

– Делать нечего, брат, – медленно ответствовал Владимир Всеволодич. – Насмешки над Русью и ее людьми нельзя простить. Зачем назвал он градских смердами? Почему не хочет ногой ступить в стольный град отцов и дедов и сесть на совете с нами? Для чего не желает оставить дружбы с погаными и держит у себя в почете Итларевича, врага Руси? Мы с тобой не писали ему ни о каком суде над ним и хотели принять его с братской любовью. Но, видно, плохи у Олега советники, раз дают столь злобные советы. И сам он злоумышляет против нас и впредь хочет иметь половцев в союзе против Руси. Так пусть Бог рассудит нас с ним, брат!

Святополк Изяславич возбужденно взметнулся с кресла.

– Когда выступаем?

– Когда хлябь сойдет и пути отвердеют.

– Добро, княже, – приговорили бояре.

– Хазары, оно конечно… – оглаживая бороду, рассуждал сам с собой епископ.

В тот же день к Чернигову вновь понесся гонец с письмом. Киевский князь хотел, чтобы грамота состояла из трех слов, излюбленных воинственным прапрадедом Святославом Игоревичем: «Иду на вы!». Но Мономах воспротивился, и гордое объявление войны заменилось перечислением всех вин и зол Олега, за которые тому надлежало ответить в честной брани.

Думали двинуть дружины через месяц. Однако весенние хляби затянулись на весь Великий пост. Зима с весной спорили, дрались дождями и снегами, землю то ковало холодом, то месило грязями. Святополк изнывал в томлении, а курский князь Изяслав, сын Мономаха, которого не приглашали на войну, сам затесался в нее, начав первым. Со своими курянами пришел к Мурому, давнему владению черниговских князей, выгнал Олегова посадника и утвердился в городе. Куряне, известно, народ боевой, заратиться на скорую руку им что меду глотнуть – матери рожают их под звуки ратных труб и едва отняв от груди, сажают на коней. Князь им под стать достался – лишь учуяв запах войны, неистово рвался в бой.

Только к концу апреля, отгуляв на Пасхе, к Выдубичам подошла рать из Переяславля.

Прослышав о появлении на Красном дворе Мономаха, из соседней Печерской обители выбрался монах и решительно направил к князю стопы в лаптях.

– А, Нестор, – без радости приветствовал его Владимир Всеволодич.

Зная обычай благочестивых монахов, утруждающих плоть, он велел подать на стол лишь квас, печеную рыбу и хлеб. Книжник отпил квасу, а к остальному в смятении духа не притронулся.

– Как там подвижничает мой Душило? – спросил Мономах, желая оттянуть неприятный разговор, угаданный им в глазах черноризца.

– Накануне поста принял постриг и монашеское имя Илия. Трудами иноческими и смирением снискал уважение братии. Князь…

– Погоди, Нестор. Знаю, о чем хочешь говорить. Только на сей раз не вынудишь меня уступить. Нынче правда на моей стороне, и решения своего воевать с Олегом не переменю.

– Испытай свою душу, князь, – твердо смотрел ему в глаза книжник, – не найдешь ли в ней среди мыслей о правде темного пятна? Так ли чисты твои намеренья, как хочется тебе думать?

– В чем винишь меня? – помрачнел князь. – В желании мести? Если и мщу Олегу, то за Русь, за землю, которую он не чтит святыней, доставшейся от отцов и дедов, и попирает ее ногами поганых.

– Господь отмститель любого зла, – напомнил Нестор, – а княжьими раздорами только навлечете на Русь еще горшие беды. Помирись с братом, князь, молю тебя!..

– Хватит, Нестор! – резко оборвал его Мономах. – Довольно и того, что мои братья своими глупостями мешают мне, да еще втайне смеются надо мной, презирая за слабость. Дай мне делать мое дело и не вмешивайся! Не смогу оборонить Русь, когда за