Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– А с такого, рожа латынская, что твой Всеволод давно в гробу, а на киевском столе князь Святополк! Не велел он пущать потаскушку.

Миг спустя старшой отлетел к рогатке, кувырнулся через нее и распластался на снегу с побитой рожей. Русской.

– Это не за меня. За нее, – объяснил кметь.

Стражники похватались за мечи и выстроились против конных. Старший со стоном поднялся, ощупал челюсть, сплюнул кровью.

– Не велено! – прорычал.

Дверка переднего возка распахнулась, раздался женский голос:

– Лютобор, не надо. Поедем в Переяславль, к брату.

Олекса и Добрыня подобрались еще ближе. Воротная стража тоже жадно уставилась на возок. Оттуда показалась молодая жена в меховой накидке и шапке с убрусом, ослепившая всех белизной лица и величавой статью.

– Уберите мечи в ножны, – голосом, не привыкшим повелевать, попросила она. – Мы сейчас же уедем, если князь Святополк не желает видеть меня в своем городе. Насильно мил не будешь, – добавила княжна с глубоко затаенной печалью.

Олекса алчно пожирал Евпраксию глазами.

– Я пропал, Добрыня! – простонал он. – Она прекрасней всех жен на свете!

– С утра у тебя прекрасней всех была воеводина дочка.

– С ума съехал? Как можно сравнивать эту царь-деву с Забавой?

– Деву? Хм, – отозвался Медведь, равнодушный ко всему прекрасному.

Попович, не слыша его, рванулся к воротам. Осадил коня посредине между обозными отроками и воротной стражей. Опасно скосив очи на сразившую его княжну, крикнул старшему:

– Приказ от князя. Велено не препятствовать въезду в Киев Евпраксии Всеволодовны, королевы немецкой и латынской, княжны русской, буде пожелает вернуться из латынских земель в отчий град. При встрече оказать почести и любезности. Убирай рогатки! – проорал он страже.

– А старый приказ? – осоловело спросил старший, все еще проверяя, на месте ли челюсть.

– Вытряхни его из головы с прочим хламом, – посоветовал Олекса. – Если княжна захочет пожаловаться на тебя князю за наглость и грубость, он выслушает ее со вниманием.

Стражники спешно отодвинули с пути препятствия. Евпраксия одарила поповича благодарным взглядом и укрылась в возке. Обоз тронулся. Олекса восхищенно и самозабвенно смотрел ему вслед, пока на плечо не легла тяжелая рука Добрыни.

– Ну как теперь жить-то? – безответно обратился он к Медведю.

3

Страны заката от скудости своих земель, сдавленных морями и горами, необильных дарами, подвиглись завоевывать землю обетованную, иерусалимскую. По мановению римского папы бесчисленные толпы, прежде грызшиеся между собой, ринулись в страну, текущую, по словам Писания, медом и млеком, чтобы разделить ее богатства и святыни. «Так хочет Бог» – утверждали толпы, грозя магометанам.

Русь, изобильная всем, что душе угодно, будто скатерть раскатанная на великих просторах, едва заметила латынское движение. Своя забота была сильнее – прекратив межусобную вражду, подвигнуться на оборону собственных богатств и святынь, заткнуть пасти, алчущие ее меда и млека. И нужен был кто-то, кто поднял бы русские полки на войну с погаными, говоря: «Победим или костьми ляжем – в том воля Божья».

Две войны за землю и веру затевались в один год и на много лет вперед. Латынцы, нетерпеливо простершие руки к чужому владению, снарядились без промедления. Русь, поджав степной бок и замахнувшись, наносить удар не торопилась.

У киевского князя Святополка Изяславича мысль о новой войне со степняками вызывала кислую отрыжку. Целый год после удачной весенней охоты на половцев брат Володьша надоедал призывами, уговорами, внушениями. Да и размахнулся братец шире некуда – всей Русью хочет воевать, двух дружин ему теперь мало. В одном войске желает соединить полоцких Всеславичей, и волынских Ростиславичей, и черниговского Святославича… чему никогда и ни за что не бывать!

– Войска, какого ты хочешь, на Руси не собрать, – скучным голосом отвечал Святополк на одушевление Мономаха. Тот уже не довольствовался письмами и приехал докучать самолично. – Римский папа, как я прослышал, погнал свою паству воевать Гроб Господень по просьбе византийского царя Алексея. Так и нам надо – обратиться за ратной помощью в страны заката. Ежели с германским королем у тебя вышла промашка…

– Не у меня одного, – поддел Владимир.

– …то угры и поляки мне не откажут в войске. – Святополк предпочел не заметить насмешки.

– Еще бы ляхи отказали, если их позовут в Киев! Только потом уж не сердись на них, если не пожелают уходить обратно. Вспомни Болеслава Толстобрюхого!

Простодушие Святополка порой смешило, но чаще раздражало Мономаха. В отце его, князе Изяславе, простота украшалась чистосердечием и искренностью, но сын в простоте своей мнил себя хитрецом, мудрым, аки змий.

– Если василевс Алексей сам позвал латынских рыцарей, – продолжал Владимир, – как бы не пришлось грекам вскоре пожалеть о том. Не стоит открывать врагу ворота, даже если он на время стал другом. Русь не проходной двор, чтобы зазывать сюда кого попало.

– Мои родичи не кто попало, – обозлился киевский князь на поучение. – А я не желаю воевать на одной стороне с врагом, который вдруг сделается другом. Да и сделается ли – вопрос… Я про Олега говорю, если ты не понял.

– Я понял. Не можешь ему простить, что его отец выгнал из Киева твоего отца.

– А тебя он сам не выгнал? – ехидно спросил Святополк. – Ты что же – простил ему? Если скажешь, что простил, все равно не поверю.

– Не верь, – пожал плечами Мономах. – Верь делам. Я хочу, чтобы мы трое заключили ряд для войны с половцами – перед епископами и боярами, перед градскими людьми… Жаль, митрополичий стол в Киеве пустует.

– Мне и так хорошо, – проворчал Святополк.

– Без стольноградского митрополита Руси не быть в единстве, – в укор ему сказал Владимир.

– Да кто ж виноват, что нет митрополита? Греки на твоего отца обидемшись, что не спросясь выдал дочку за Генриха. Сестра твоя черница Янка едва вымолила у них митрополита да привезла из Царьграда невесть что, – насмешничал Святополк. – Подсунули девице трухлявого старца, а она и не заметила. Что ж не пустили ее снова в Царьград, когда он помер? Привезла бы еще одного мертвеца.

– Тебе и