Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

В середине гулянья перед столом, где сидели князья, встал дружинник. Поклонился в пояс, молвил:

– Исполните свои слова, князи русские.

Он вывернул на пол торок, который держал в руке. Вывалившийся длинный хвост из светлого конского волоса лег у его ног толстой змеей. Святополк и Владимир одновременно оторвались от скамей, зачарованно глядя на ханский знак. Затем киевский князь ударил брата в плечо:

– Я же говорил – Тугоркана убил мой дружинник.

– Ты ошибся, брат, – усмехнулся Мономах, – этот воин служит в моей дружине.

– И как же он оказался в твоей дружине, когда я сам принимал его в свою? – едко поинтересовался Святополк.

– Да вот так и оказался.

– Слава победителю Тугоркана Змеевича! – пьяно проревел боярин Станила Тукович.

Дружинники повторили славу нестройно, зато громко.

– Давай у него самого спросим, – предложил киевский князь. – Ты чей будешь, храбр?

– Прости, князь, ты ведь хотел меня в поруб кинуть, – спокойно ответил Олекса-попович, – а мне там размахнуться было б негде. Вот и ушел я от тебя. Зато теперь есть где размахнуться. – Он подкинул мыском сапога Тугорканов хвост.

– Чего хочешь – проси, – довольный, сказал Мономах. – Все исполню.

Святополк, обиженно засопев, выпал из разговора и припал к чаше.

– Заветное мое желание ты, княже, исполнить не захочешь. Потому прошу лишь чести – хочу быть у тебя в старшей дружине, среди лучших мужей.

– Темно выражаешься, храбр. Разве не честь для мужа – самое заветное желание? И ты заслужил ее. – Мономах взял чашу с вином: – Пью за моего старшего дружинника Олексу… как звать отца твоего?..

– Поп Димитрий, – с гордостью ответил храбр.

– …Олексу Поповича! – Пригубив вино, князь попросил: – А теперь расскажи про бой с Тугорканом.

– Позволь, князь, – приложив руку к сердцу, сказал Олекса, – прежде напомню, что брат твой обещался пригласить тебя и меня на почестный пир в Киев.

– А? – встрепенулся Святополк и увидев множество очей, уставленных на него, с неохотой проскрипел: – Обещался так обещался.

Удовлетворенный, Олекса начал свою повесть:

– Уж больно мне эта железная образина не понравилась… Но сперва, надо сказать, на меня набросились две дюжины его свирепых гридей…

К утру в Переяславль прискакал на взмыленном коне отрок из Киева. В спине пониже плеча из него торчала стрела. Грянувшись оземь чуть живой, он выдавил:

– Боняковы половцы зажгли Киев. Поспешай, князь…

Гонец закрыл глаза и испустил дух.

9

Добрыне снился лес. Сызмальства привычный к дебряным гущам, к темени еловых чащоб, к звериной осторожности, обвыкший считать бор домом, а зверя – соседом, он чувствовал, что лес вдруг стал непонятным. Он был чужим и относился к Медведю с опаской, будто считал врагом. Добрыня был неприятен лесу, и лес ясно давал понять это. На голову и за шиворот ему сыпались шишки, деревья с угрожающим скрежетом раскачивались над ним, ветер, бежавший по верхушкам, шипел и ронял сухие сучья. Со всех сторон на него надвигался вой. Это выл лес, собравший для вражды с Добрыней всех своих волков. Потом вой прекратился, и раздались гулкие удары дубины о высохший ствол…

Настасья вынырнула из-под тяжелой руки мужа. Крестясь, босиком пошлепала в сени. В оконца едва пробивался рассвет. Кому в такую спозарань приперло колотиться в ворота? Кто-то из холопов все же продрал очи и пошел во двор. Настасья вернулась в изложню, надела рубаху, подвернула на голову косу. В полутьме полюбовалась спящим Добрыней – ни у кого такого нет! Люди бают – зверюга, а для нее в целом свете милее не сыщется. Потому как ему одному глянулась посадская молодка, которую считали убогой и жалели за нелепый облик – узкие плечи и обильный зад, лицо без бровей и подбородка, зато с длинным носом, с глазами, посаженными рядышком. Да и с росточком Доля и Недоля перемудрили – Настасья головой обивала дверные притолоки. Зато с Добрыней они ладная пара, один к одному. И сколько ж свечей она спалила перед иконами, вымаливая себе мужа, сколько ведер слез пролила!..

В изложню сунулся холоп, Настасья пинком выставила его, чтоб не разбудил Добрыню.

– С княжого двора парубок прибежал, грит, дружину собирают, немедля надо… – холоп в трепете круглил глаза.

– Ай, Господи, случилось чего? – закрестилась Настасья.

– Половцы, грит, в Киеве! Орудуют вовсю… Скоро здеся будут.

Охнув, хозяйка, схватилась за непраздное чрево и ринулась в изложню. Залезла коленями на постель, растрясла мужа.

– Добрынюшка, а Добрынюшка! Погибель нам всем пришла!..

– От кого погибель? – открыл глаза Медведь. – Князь, что ли, снова белены объелся? Так его ж нет в городе…

– Да кабы князь!.. – заголосила Настасья. – Половцы безбожные!..

– То-то мне волчий вой снился, – бормотал Добрыня, натягивая порты.

Настасья побежала вниз, крикнула холопам, чтоб тащили кольчугу с шеломом, сготовили оружие и коня. Заскочила в поварню, вынула из печи горшок с теплыми пирогами. Подхватила жбан с киселем и понеслась обратно. Пирогами набила торок, жбан тиснула в руки Добрыне – испить перед трудами.

Облачась и вооружась, Медведь взгромоздился на свою кобылу.

– Чадо мое береги, – дал он наказ жене. Настасья послушно обняла обеими руками живот.

– Себя мне верни, Добрынюшка!.. – глотая тихие слеза, крикнула она.

От Гончарного яра, где обживался Медведь, к княжьей Горе вела прямая улица. По ней торопились пешие градские ратники и конные отроки из дружины, жившие по своим дворам. Суетливо носились парубки, бабы в воротах зацеловывали напоследок своих воинов. Царила бестолковость – никто ничего не знал наверняка. Градские бежали то в одну сторону, то сворачивали в другую. Дружинники говорили ехать то к Лядским воротам, то на Подол, то на княж двор к воеводе. От церквей на Горе и на Киселевке приносились тревожные удары в било, и как будто потянуло откуда-то дымом.

Не слушая никого, Добрыня остановился на перекрестье улиц, стал втягивать в себя запахи и вбирать звуки. В городе это лесное умение в нем со временем притуплялось, но все же слышал и чувствовал он намного больше обычного градского. Слух улавливал