Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Знаю такого мужа. И о нем у меня тоже просьба, владыко. Если встретишь в пути чернеца Нестора, печерского книжника, передай ему мою повинную. Прав он был, когда остерегал меня от войны с Олегом, а я не послушал его и прогнал.

– Передам. Но чернецы иное, князь, чем дружинные мужи. Тем паче книжник. Нестор причастен к летописцу, а в летописце разумеющему человеку открывается Бог, промышляющий о Своем творении. И в прошлых и в нынешних людских деяниях книжник научается видеть больше, чем простой смертный.

– Воистину так, отче. И мой грех он увидел…

– Однако монах не Господь Бог, чтобы читать в душах людей, – предостерег Ефрем. – Он тот же грешник… Скажи, князь, что означают слова в твоем письме: «Вот сидит подле тебя сын твой крестный с малым братом своим; если захочешь и их убить, то воля твоя»? Ты отправишь к Мстиславу кого-то еще из сыновей?

– Конечно, отправлю. – Взор князя отвердел. – Вместе с тобой. Ведь и ты, владыко, хотя бываешь прозорлив, но не можешь предугадать, как поведет себя Олег. Я пошлю к Мстиславу подмогу – половцев, которых привел Кунуй, и своих дружинников. Во главе рати поставлю Вячеслава.

– Отроку лишь тринадцать лет.

– И мне было тринадцать, когда отец послал меня в первый поход. Зато Олег не увидит в нем угрозы.

– Отдаешь невинного отрока в жертву… – все больше изумлялся Ефрем.

– Уповаю, что Бог остановит руку Олега.

– Но Олег и в самом деле может занести меч для удара, – задумчиво сказал владыка. – Ведь в твоем письме нет ни слова о том, чтобы вернуть ему Чернигов.

– Я, владыко, хочу простить его за смерть сына, в которой и сам виноват, но не намерен отдавать то, что Олег потерял по своей вине, – плеснув раздражением, ответил князь. И совсем другим тоном продолжил: – Но я готов говорить с ним о том, как разделить отчие земли. И не только с ним – со всеми князьями Руси, со всеми отраслями единого корня.

– Ты задумал что-то новое, князь, – слегка обеспокоился епископ. – Всякий раздел грозит ущемить одних и породить зависть в других.

– Знаю, отче. Ведь были войны между братьями и при умных дедах наших, и при отцах. Но неужто мы неспособны улаживаться друг с другом иначе? Христиане мы или язычники, поклоняющиеся кровожадным идолам? Ты прочел мое письмо. Ты видишь – я каюсь. И от братьев своих хочу того же! Чтобы не с оружием шли один на другого, а спрашивали бы друг у друга совета и вместе решали. Если мы, внуки мудрого князя Ярослава, не можем владеть Русью сообща, без драк и обид, покоряясь один другому, и друг у друга рвем земли, то пусть лучше каждый полновластно держит свой кусок и покоряется Христовым заповедям! Христу покоряться не так обидно, – добавил Мономах с усмешкой. – Об этом хочу говорить с братьями, и для такого совета собрать их вместе. Чтобы договорились и крест целовали на том, что решим. Ну а кто после этого и крест ни во что поставит, тот будет жить на Руси лишь из милости, если братья захотят оставить ему малый клок земли…

– Горьки твои слова, князь.

– И мне они горьки, отче. Но, сидя в Переяславле, не могу измыслить для Руси ничего лучшего. А сидел бы в Киеве великим князем… тогда бы все иначе было. Ты знаешь, владыко, что я мечтаю о царском венце для Руси.

– Дело великое и нелегкое. Не поднимешь ты его, князь, – усомнился Ефрем. – И я тебе не помогу – чувствую, силы на исходе, скоро в землю лягу.

– Не подниму, – согласился Мономах. – Греки для Руси венца пожалеют. Но когда-нибудь сами сможем взять его! Не знаю, что потребует за это Бог от Руси… Быть может, она пройдет через великую тьму, через страшные испытания…

Князь оборвал себя. Погас пламень в очах.

– Поезжай, владыко. Напрасно говорить о грядущих испытаниях, не пройдя нынешних.

– Найду Нестора, привезу его к тебе, князь. С ним и наговоришься о том, что потребно для Руси в веках, – подытожил Ефрем, вставая.

– Постой, владыко, – придержал его Мономах и попросил: – Не торопись лечь в землю. Ты уйдешь – кто со мной останется? Ты последняя моя опора.

– Не моя воля, когда уйти, – сострадая князю, сказал епископ. – А Господь даст тебе другие опоры.

– Пока что Он только забирает, – с остановившимся взглядом прошептал Мономах.

– Когда будет так тяжко, что сам не сможешь идти, князь, Господь понесет тебя, – молвил владыка.

Дверь клети мягко закрылась за Ефремом. В памяти Владимира воскресло лицо Гиды.

– Я ведь все правильно сделал? – пробормотал он. – Теперь тебе не в чем меня упрекнуть. Только молись, жена, о своих сыновьях…

26

Добрыня сбросил с плеч тушу лося, снял с ног лыжи. Воткнул их в сугроб возле своей берлоги, сооруженной из сучьев и елового лапника. Избушка некрепка, но снегопад выдержит и тепло бережет, а большего Медведю не надо. Не век в ней куковать – только дождаться, когда князья наконец поделят земли и разойдутся миром. А после того можно и в Киев воротиться. Добрыня представил, как кинется ему на грудь с ревом Настасья, как приятно упрется в него огромным чревом… Нет, не упрется. Дите поди уже народилось, и жена торжественно поднесет ему кулек с оглушительно ревущим, мохнатеньким… до которого и дотронутся будет боязно…

Медведь отогнал грезы и стал резать на лосе шкуру. «Славный сегодня будет обед», – подвывало в пустом со вчерашнего дня брюхе. А голова вновь взялась варить старую кашу: «Напрасно князь Мстислав распустил дружину».

Половину луны Добрыня жил в лесу, сам себя назначив в сторожу на берегу Клязьмы. После пожара в Муроме волхва так и не сыскали. Князь Олег яро божился, что найдет его и вздернет на суку. Янь Вышатич, чуть живой от угара, не смог, а может, не захотел поглубже заглянуть князю в глаза. Ярость Олега была горяча, а очи оставались холодны. Добрыня знал, что люди могут иметь два лица и