Даурия - Константин Федорович Седых

– Что прикажете, господин полковник? – открывая дверь, спросил денщик.

– Иди и скажи ординарцам, что отдаю эту бабу им.

Тогда Дашутка выхватила нож и бросилась на Щеглова, но он пнул ее носком сапога в живот. Отлетев в сторону, она упала на пол, прикусив до крови язык. Щеглов бросился, чтобы отнять у нее нож, но она успела подняться на ноги и опять пошла на него.

В ту же минуту в зимовье ворвались ординарцы. И тогда Дашутка, откинув голову назад, полоснула себя ножом по горлу. Красные круги пошли у нее перед глазами. Она зашаталась, медленно повалилась на правый бок, и последнее, что промелькнуло в ее меркнущей памяти, было воспоминание о том, как в день похорон деда скакал к ней навстречу Роман, одновременно обрадованный и смущенный.

33

Тысяча девятьсот двадцатый год начался в Сибири и на Дальнем Востоке событиями, решившими исход почти двухлетней гражданской войны. Советская Пятая армия шла по великим сибирским просторам, преследуя панически отступавших на восток колчаковцев. Разбитые белые армии отступали вдоль железнодорожной магистрали Москва – Владивосток. Многочисленные партизанские отряды трепали их с флангов, с тыла, нередко отбивали сотни подвод, груженных боеприпасами и ценным интендантским имуществом. Рабочие городов брались за оружие. В Томске советская власть была объявлена раньше, чем докатилась до него разложившаяся еще на фронте армия Пепеляева. В конце января восстали рабочие Иркутска. Они захватили в плен и расстреляли бежавшего из Омска верховного правителя – адмирала Колчака. Остатки его армий под командованием генерала Каппеля стремились прорваться в Забайкалье, под защиту семеновцев и японцев. В приморской области партизаны Сергея Лазо громили интервентов, угрожая Владивостоку. А в феврале после кровопролитных боев все Приамурье было очищено от японцев. Амурцы провозгласили Советскую республику и немедленно послали все лучшие свои части на помощь партизанам Забайкалья. Они вынудили атамана Семенова отказаться от наступления на Иркутск и перебросить все боеспособные части в Восточное Забайкалье.

О всех этих событиях восточно-забайкальские партизаны узнавали от представителей подпольного обкома партии, которые регулярно пробирались к ним из Читы. Вскоре после событий в Нерчинском Заводе партизаны Журавлева двинулись на соединение с амурцами и завязали ожесточенные бои за Сретенск, крупнейший опорный пункт атамана в Восточном Забайкалье. Одновременно полк Кузьмы Удалова был послан на юго-запад, к маньчжурской железнодорожной ветке, по которой шло из-за границы снабжение семеновцев и действовавших в Забайкалье японских дивизий генерала Оой.

С полком Удалова надолго ушел из родных мест и Роман Улыбин. Он так и не узнал тогда, какая судьба постигла Орловскую дружину и что случилось с Дашуткой в февральскую вьюжную ночь.

Стремительным рейдом шел полк по студеным даурским степям. Партизаны, в предчувствии скорой победы, были настроены бодро, воевали лихо и весело. За три недели побывали они в тридцати станицах и селах. Шесть станичных дружин, два карательных отряда и батальон японской пехоты разбили они наголову ночными налетами. Нелегко было воевать на сорокаградусном морозе, на пронизывающем до костей ветру, но вера в победу воодушевляла их. Всюду население встречало их как освободителей, везде вливались в полк десятки и сотни новый бойцов. Скоро Удалов разбил свой полк на три полка по тысяче сабель в каждом и стал именовать свою часть Отдельным летучим партизанским отрядом.

В станице Улятуевской, на дневке, вызвал он к себе Романа и сказал ему:

– Знаю я тебя, Ромка, не первый день. Котелок у тебя ничего, варит подходяще. Так что сдавай свою сотню Симону Колесникову и принимай Третий полк. Только смотри не зазнавайся, иначе разжалую в два счета.

Роман, утративший за десять месяцев непрерывных боев свою былую самонадеянность, сказал, что с полком ему не справиться.

– Как это не справишься, если я тебе приказываю, – удивился Удалов. – Я ведь знаю, что делаю. Еще как управишься-то! Об этом я могу по себе судить. Был я прежде сотенным трубачом во Втором Читинском полку, которым войсковой старшина, нынешний семеновский генерал Михайлов командовал. А теперь я вон какой махиной управляю. И, должно быть, неплохо, раз Гришка Семенов оценил мою голову в тридцать тысяч золотых. А потом, скажу тебе по секрету, командовать нашим народом и не трудно. Каждый знает, за что головой рискует.

– Все это так, – согласился Роман, – а только поискал бы ты, товарищ Удалов, человека поопытней и постарше.

Выведенный из терпения, Удалов стукнул кулаком по столу и прикрикнул:

– Хватит, поговорили! Принимай полк – и баста! В начальники штаба я тебе Елизара Матафонова определил, а Матафонов – он такой, он любого генштабиста за пояс заткнет…

В ту же ночь Удалов повел свой отряд на запад, к Цугольскому дацану, где, как узнал он, стояла кавалерийская бригада того самого генерала Михайлова, у которого был он простым трубачом. Удалову не терпелось сразиться с Михайловым, показать ему, на что способен «Кузька-трубач», как пренебрежительно звали его офицеры полка.

Ледяная поземка мела в беспредельной степи, полный месяц в морозных белых кольцах плыл по студеному небу. Возбужденный Кузьма, одетый поверх полушубка в косматую козью доху, ехал по заметенной дороге рядом с Романом и командиром Второго полка Саватеевым и на ходу разрабатывал план предстоящего боя.

– Дацан стоит в котловине, – говорил он хрипловатым, простуженным голосом, – с трех сторон от него сопки, с четвертой Онон. За рекой тоже сопки к самому берегу подступили. Выгорит у нас дело, если мы эти сопки займем без шума. Пусть Михайлов спокойно спит, пока мы его не разбудим.

– Ночь-то уж больно светлая, – заметил ему Саватеев. – Ежели есть у них на сопках посты, за пять верст они нас увидят.

– Месяц скоро закатится, так что на сопки в темноте поползем, – возразил Удалов. – Ромка со своим полком заононскую сторону займет, устроит там в узких местах засады. А два другие полка пойдут к дацану и кинутся в атаку на сопки. Взять их нужно во что бы то ни стало. А когда займем их да начнем беляков в дацане на выбор бить, метнутся они на Онон. Там им Ромка и должен показать, почем фунт лиха. Ясно говорю?

– Вполне, – ответили Роман и Саватеев и поспешили к своим полкам.

На рассвете, в белой морозной мгле, подымавшейся от Онона, партизаны сбили с сопок семеновские посты и открыли по дацану сильный ружейно-пулеметный огонь. Заметались семеновцы среди беспорядочно разбросанных построек дацана, неся большие потери. Затем уцелевшие повскакали на коней и понеслись толпами к Онону. Там по ним в упор ударили пулеметы Третьего полка.

Обезумевшие