Даурия - Константин Федорович Седых

совершенно ясно, что земля должна быть поделена справедливо. Земли у нас столько, что хватит ее и казакам, и крестьянам. Нужно только хозяйничать на ней не так, как хозяйничали до сих пор.

– Бросьте разводить агитацию, гражданин уполномоченный! – крикнул Кибирев. – Это не агитация, это мой ответ Каргину. Да и что мне агитировать, если сама жизнь за нас агитирует. Ваши шомполы, нагайки, ваши карательные шайки – наши лучшие агитаторы сегодня, – рассмеялся Василий Андреевич.

Озлобленный его смехом, Кибирев вскочил на ноги и заявил, что им больше не о чем говорить с гражданином уполномоченным, и предложил расходиться. Но большинство присутствующих запротестовало против этого. Многим дружинникам слова Василия Андреевича явно пришлись по душе, и они были не прочь потолковать с ним начистоту. Видя это, Кибирев и офицеры решили демонстративно уйти, но дружинники, опасаясь, что они пойдут и выдадут их контрразведке, уйти им не позволили.

– Ну что же, мы остаемся, но умываем руки, – пожал плечами Кибирев, больше всего ненавидевший в эту минуту Василия Андреевича, которому так легко удалось расстроить весь его план.

Роман все время, пока необыкновенная беседа шла более или менее спокойно, с острым любопытством разглядывал офицеров и дружинников, добрую половину из которых хорошо знал. По выражению лиц старался определить он, кто как настроен. Напротив него сидел все время помалкивающий Андрон Ладушкин, коренастый моложавый урядник, сотня которого поголовно состояла из уровских белковщиков и зверобоев, от которых солоно приходилось партизанам. Было видно, что Андрон тщательно взвешивает каждое слово Василия Андреевича и о чем-то напряженно думает. Рядом с Андроном сидел важный и насупленный Епифан и покусывал кончики своих серебряных усов, глядя в одну точку на стене. Изредка он поворачивался к Андрону и что-то говорил ему. За ними виднелась огненно-рыжая голова Егора Большака, который все хватался за воротник своей гимнастерки, словно он душил его. Дальше, у кадки с каким-то вьющимся комнатным растением, нервно поигрывал темляком своей шашки старавшийся держаться в тени Каргин, и всякое резкое слово Василия Андреевича заставляло его тоскливо морщиться.

Когда же Кибирев и офицеры с шумом поднялись со своих мест, он тоже вскочил и принялся уговаривать их не уходить, стараясь одновременно утихомирить и тех из дружинников, которые с угрозой наступали на офицеров. «Этот все такой же, все помирить старается», – подумал про него Роман, а про Ладушкина и Большака решил, что те, по-видимому, склонны всерьез договориться с партизанами.

Когда водворился порядок, к Василию Андреевичу обратился Андрон Ладушкин:

– Значит, под корешок нас выводить не собираетесь?

– Нет, Андрон Михайлович, такие люди, как ты, могут не дрожать за свою шкуру. К нам вам путь не заказан.

– Что же, ежели оно все так, как ты толкуешь, то нам и, верно, нечего друг друга за грудки брать. Давайте вот и помиримся.

– Ты что, Андрон! – обрушился на него Епифан Козулин, – забыл, видно, как партизаны нашего брата на распыл пускают? У них в трибунале для нас один приговор: голова с плеч.

Взбудораженные его словами, дружинники и офицеры, одни серьезно, другие зло и насмешливо, уставились на Василия Андреевича. «Посмотрим, что ты на это скажешь», – читал на их лицах наблюдавший за ними Роман.

– Да, мы сурово расправляемся, но только с оголтелыми семеновцами, с казацкой верхушкой.

– Врешь! Разбираться вы не шибко любите, – запальчиво бросил Епифан и строго глянул при этом на Романа.

«Это он мне вымазанных ворот забыть не может», – виновато улыбнулся Роман.

Епифан решил, что он смеется над ним, и прокричал ему сильным от обиды голосом:

– Все зубы скалишь! Все хихиканьки да хаханьки… Вот где они мне, твои хаханьки, – и пошлепал себя по затылку.

Сидевший с ним рядом Капитоныч обернулся к нему и стал его в чем-то разубеждать.

А Василий Андреевич, обращаясь ко всем, спокойно отвечал на выкрик Епифана:

– Нет, разбирались и разбираемся… Под одну метелку всех не метем. Именно поэтому я и рискнул приехать сюда… Кого мы, например, уничтожили в Мунгаловском? Платона Волокитина и Чепаловых. Что это за люди были – вы сами знаете. Цвет нашего поселка выдали они карателям. Так неужели же мы должны были щадить их? Таких подлецов мы не щадили и не щадим. Жестокая необходимость заставляет нас показать в таком случае, что наша рука не дрогнет.

– Вы что же, приехали к нам, чтобы похвастаться, что у вас рука не дрогнет? – не вытерпел и подал свой голос Кибирев.

– Нет, ради этого удовольствия не забрался бы я в ваше логово. Я приехал сказать казакам-середнякам, казакам-труженикам, что их интересы не имеют ничего общего с интересами атамана Семенова. А вам, гражданин Кибирев, я скажу, что ваша программа – это смесь монархизма с эсеровщиной!

– Неверно! – закричал, багровея, Кибирев. – Мы не монархисты и не эсеры.

– Заблуждаетесь, господин Кибирев… Под любым пунктом вашей программы с удовольствием подпишется каждый правый эсер.

– Больно скоро вы ярлыки наклеиваете.

– Ярлыков я не наклеиваю. Вы сказали, о чем вы думаете, я сказал, кто ваши единомышленники. Разве вы не говорили, что не хотите видеть в Забайкалье коммунистических порядков?

– Говорил, не отрицаю, – процедил сквозь зубы Кибирев.

– А об этом самом кричат сейчас в истерике эсеры любых мастей. Вы отличаетесь от этих господ только тем, что сами решили покончить с семеновщиной. Что же касается целей, то они у вас одни и те же. Скажите мне, какую вы хотите установить здесь власть?

– Всеобщую. Такую, в которой бы участвовали представители всех сословий.

– Ну а кто же будет задавать при этой власти тон? Рабочий, простой крестьянин и казак или казацкая верхушка вкупе с фабрикантами, купцами и золотопромышленниками?

– А хотя бы и так! – зло перебил его Кибирев. – Что же здесь плохого? Сынков и пасынков у нас не будет. По всеобщему выбору поставим мы к власти честных и умных людей, которые бы за Россию радели.

– Верю, верю… Только честность и пригодность этих людей определять будут купцы Чепаловы и золотопромышленники Андоверовы. А раз так, то в Орловской по-прежнему будет атаманить Шароглазов. Ну а повыше его генерал Гладышев сядет. Вот ведь вы к чему стремитесь. Но если это устраивает вас, то никак не устраивает сто пятьдесят миллионов русского народа. Что же касается России, то позвольте вас спросить: кому помогают злейшие враги ее – нам или вам? Так что не вам упрекать нас в измене родине!

Кибирев замолчал. В эту минуту он готов был убить Василия Андреевича. Дружинники взволновались, зашумели. То, что они услыхали, было горькой правдой, и это заставило их шевелить мозгами. Каждый из