Даурия - Константин Федорович Седых

– Мы не кусаемся.

– И как это вы так тихо подъехали? – спросила Дашутка.

– Такое уж наше дело… А что, белые от вас не ушли?

– Нет, все еще стоят. А вчера к ним новые подъехали.

– И много?

– Кто их знает. Не считала я. Только они всю Подгорную улицу под постой заняли.

– Мужик-то у тебя, молодуха, где? В белых али у нас? – расспрашивал, посмеиваясь, молодой, похлопывая мохнатой рукавицей по седельной луке.

– Его у меня еще в восемнадцатом году под Маньчжурией убили.

Поговорив с Дашуткой, партизаны стали совещаться. В это время над падью, ярко освещенной солнцем, гулко раскатился ружейный залп. Партизаны повернули и поскакали обратно. Дашутка спрыгнула с зарода и присела за воз. Залпы следовали один за другим. Выглянув из-за воза, она увидела на ближайшей сопке человек тридцать казаков. Стоя, били они навскидку по партизанам. Им удалось свалить под одним из них коня. Дашутка оглянулась. Потерявший коня партизан сбросил с себя доху и попытался бежать. Другой партизан догнал его, посадил к себе на коня, и они скрылись из виду за сверкающими кустами.

Казаки стали спускаться с сопки к Дашутке. Это ее сильно встревожило. То, что она разговаривала с партизанами, могло обойтись ей очень дорого.

Первым к ней подскакал с винтовкой наизготовку урядник, румяный и круглолицый. На нем был желтый полушубок и серая папаха, лихо сбитая на ухо. Скаля в улыбке белые зубы, он добродушно спросил:

– Какие это ты с партизанами разговоры разводила?

– Да привязались ко мне с расспросами. Спрашивали, не ушли ли вы из поселка?

– А ты что им сказала?

– Сказала, что не ушли. Да они потом это и сами увидели, как начали вы палить по ним, – улыбнулась Дашутка, успокоенная поведением урядника.

Но следом за ним подъехал с казаками длиннолицый и горбоносый хорунжий. Наезжая на Дашутку конем, хорунжий грубо спросил:

– Ты почему без разрешения из поселка выехала? Свидание здесь красным назначила?

– Никому я не назначала никакого свидания.

– Ладно. В штабе разберемся… Плюхин, – приказал хорунжий уряднику, – помоги этой бабенке увязать воз и веди ее в поселок. А мы поедем посмотреть, куда девались красные.

Хорунжий ударил нагайкой рыжего с белым пятном на лбу коня и понесся на север. Казаки последовали за ним. Урядник слез с коня и стал помогать Дашутке увязывать воз. Он искренне жалел ее и все время твердил:

– Да… влипла ты с этим сеном. Офицеры наши такие собаки, что не приведи Бог.

Едва они выехали на дорогу, как возвратился хорунжий с казаками.

– Поживей! – скомандовал он сидевшей на возу Дашутке и хлестнул нагайкой гнедуху.

В поселке Дашутку доставили прямо в штаб полка. Штаб находился в доме Архипа Кустова.

Полковник Щеглов, тридцатилетний мужчина с голубыми остекленелыми глазами, бабник и пьяница, завтракал, когда нему явился с рапортом хорунжий. Выслушав его, Щеглов спросил:

– Баба-то хоть добрая?

– Кровь с молоком, господин полковник.

– Приведи ее сюда, – оттолкнул Щеглов тарелку с недоеденной котлетой и начал ходить по горнице, приводя себя в порядок.

Через минуту хорунжий втолкнул Дашутку в горницу и закрыл за нею дверь. Нарумяненное холодом лицо ее горело, руки теребили концы полушалка.

– Ого! – вырвалось у Щеглова.

Он бросил в тарелку окурок папиросы и строго спросил:

– Кто ты такая? Большевичка?

– Что вы, ваше благородие! Какая же я большевичка? Отец мой в дружине с самой весны ходит, – глядя на него со страхом, торопливо говорила Дашутка.

– Хорошо. Постараемся выяснить, правду ли ты говоришь. А до выяснения посидишь под арестом.

– Да что же тут выяснять-то? Вам здесь любой скажет, кто я такая.

Но у Щеглова было свое на уме. Он позвал хорунжего и велел посадить Дашутку в кустовское зимовье под замок.

Едва захлопнулась за нею набухшая, обитая кошмою дверь зимовья, как она в полном изнеможении опустилась на лавку и расплакалась. Выплакавшись, стала ходить из угла в угол, не находя себе места. На полу стоял небольшой деревянный ящик с сапожными колодками и инструментами. Она принялась рыться в нем и нашла короткий, сделанный из литовки ножик с обшитой кожей рукояткой. Взяла его и спрятала в правый рукав.

Узнав об аресте дочери, Аграфена Козулина кинулась к соседкам, мужья которых находились в дружине. Скоро человек десять их отправились вызволять Дашутку. Это, возможно, и удалось бы им, если бы Щеглов не получил к тому времени срочного донесения о событиях в Нерчинском Заводе.

Когда допущенные к нему казачки все разом принялись кричать, что он напрасно безобразничает в поселке, где большинство жителей ходит в белых, он с матерщиной оборвал их:

– Врете, поганки длинноволосые! Все ваши мужья переметнулись сегодня на сторону красных. Я теперь за вас примусь. Вы у меня еще попляшете.

И он приказал ординарцам гнать их в шею.

Дашутка видела в слуховое окошко возле двери, как мать с соседками прошла к Щеглову. Она оживилась и стала ждать, что ее сейчас же освободят. Но когда ординарцы нагайками выгнали женщин из кустовской ограды, ее охватил страх.

Поздно вечером пьяный Щеглов заявился в зимовье. Следом за ним вошел денщик с зажженной лампой в руках. При виде их Дашутка, дремавшая на лавке, испуганно вскочила. Щеглов взял у денщика лампу и приказал ему убираться. Поставив лампу на печку, он с пьяной икотой сказал:

– Ты, бабонька, не помирай раньше времени. Мы можем с тобой великолепно сговориться. Садись, – показал он на широкую лавку у передней стены, застланную холстиной.

– Ничего, я постою.

– Садись! – прикрикнул он, и Дашутка покорно опустилась на краешек лавки.

Щеглов уселся рядом с ней и сказал, нагло заглядывая ей в глаза:

– Ну вот и хорошо, что ты такая сговорчивая.

Он попытался обнять ее.

– Ты лучше не трогай меня! – сильно толкнув его в грудь, вскочила с лавки Дашутка и отбежала к печке.

Щеглов достал из кармана портсигар, закурил папиросу. Сделав две-три затяжки, изжевал весь мундштук и кинул папиросу в угол. Потом с угрозой проговорил:

– Ты не брыкайся! Либо мы с тобой сговоримся тихо и мирно, либо я спущу на тебя взвод казаков. Выбирай, что лучше.

– Эх ты, ваше благородие! – с презрением бросила Дашутка. – Только и умеешь, что с бабами воевать. Есть ли в тебе хоть капля стыда-то?

– Молчать! – рявкнул Щеглов и пошел на нее.

– Не лезь ты лучше ко мне… – бросилась от него Дашутка к порогу и попыталась открыть дверь, но она оказалась запертой снаружи.

– Ну, что же, пеняй на себя, – прохрипел