Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Он лежит подо мной, улыбается, трет глаза, как будто собираясь спать, искушая меня прилечь и забыться сном в его объятиях. Но я не готова отдыхать. Я хочу добавки.

– Женщина, – говорит он. – Я не деревянный. Мне нужно передохнуть, прежде чем продолжать.

Я слезаю с него, кожу еще покалывает от возбуждения, отхожу на несколько шагов. Вдалеке, за деревьями, виднеются серые очертания Килкенни.

– Ты такая неистовая, – говорит он. – Не знай я, как оно на самом деле, то решил бы, что ты никогда в жизни не трахалась. Аутлоу хоть на что-то годился?

– Мало на что, – отвечаю я, все еще глядя на город.

– Ну и дурак. Зря ты на него время потратила.

– Дай мне обещание, – говорю я, оборачиваясь к нему.

Его руки заложены за голову, губы лениво расслаблены.

– Дай мне слово, что это между нами не изменится, – говорю я. – Дай слово, что будешь верен мне, несмотря ни на что.

– Ты сомневаешься в моей верности, киса? – Он тянется к моей лодыжке, но я отхожу.

– Мне не важно, чем ты занят за пределами моей постели, – продолжаю я. – Но ты должен быть верен мне и моему сыну, и нашему дому. Сильнее, чем собственному.

Он с усилием садится, сурово смотрит на меня.

– Клянись, – требую я.

Он бьет кулаком по земле и встает.

– Клянусь, моя маленькая женушка. – Он снова тянется ко мне, но я отступаю.

– Жизнью своих дочерей, – говорю я.

– Я уже твой. – Он сжимает в кулаке край моей накидки. – А ты – моя.

Я выдергиваю ткань из его хватки.

– Поклянись своими девочками.

Он хмурится, смотрит на меня в упор.

– Разрази тебя Господь, Алиса. Все девочки замужем, кроме одной. А остальные будут кормить ее до совершеннолетия. Тебе нечего опасаться с их стороны. Я принадлежу тебе.

– И Уиллу.

– Да. И сыну твоему тоже. Можно мне теперь вознаграждение?

Я целую его в губы, и он кусает меня. Он зол, но именно этой искры мне и не хватало. Вот какого мужчину я хотела.

В угасающем свете мы въезжаем в ворота Килкенни. Над стенами торчат на пиках гниющие головы воров и убийц. Мой рот наполняется острым вкусом крови.

Из Каллана в Килкенни

– Тело Аутлоу еще даже не остыло.

– Ле Бланд. Что ж, он следующий.

– Так и он руку приложил.

– Нет, она сама. Так только женщина могла.

– Суд все выслушает и решит, чья правда.

Май, 1302

– Нас обвиняют в убийстве.

Адам сидит в кресле, придвинутом вплотную к столу Роджера, и у него дрожат колени. Комната завалена одеялами и подушками, пол покрыт множеством ковров, пестрых, как летние луга. Для еды такое место не годится. Вероятно, человек вроде Роджера, влиятельный тамплиер, может себе позволить каждую весну менять ковры после того, как всю зиму в них втаптывали объедки. Я бы тоже могла – если бы хотела, – но несмотря на достаток, мне пока хватает ума застилать пол камышом, если на столе стоит еда.

– Ты должен успокоиться, – говорит Роджер Адаму.

– Я не могу успокоиться, – отвечает мой муж.

– А я вообще не прошу его быть спокойным, – вмешиваюсь я.

– Ты бы на моем месте успокоился? – спрашивает Адам.

Роджер откладывает перо.

– Этот вопрос нужно решить.

– Я твоего брата едва знал, – говорит Адам. – Как я мог его убить? Я, конечно, той ночью был в городе, но точно не у Алисы на постое. И в спальню я бы к ней не пошел. Между нами ничего не было в то время. Ничего, что подтолкнуло бы к действию. Мы были знакомы, но его собственность я и пальцем не трогал. Да меня же всего трясет!

Супруга Роджера, юная, розовощекая, стоит у стены, как украшение, и притворяется глухой, но по напряженному взгляду ее темных глаз я вижу, что она ловит каждое слово. Мне следовало бы подружиться с ней, увести в священный полумрак своей конторы, накормить ее там пирожными и выведать все, что она когда-либо слышала в этой комнате, но даже спустя столько лет я все равно не могу полюбить жену Роджера.

Он всматривается в меня острым взглядом карих глаз. Я смотрю на него в ответ, пытаясь выровнять дыхание. Уверена, он все еще доверяет мне. И если бы он решил, что я его предала, эти огромные темные глаза не смогли бы ничего скрыть.

Адам берет с тарелки наполовину недоеденный кусок пирога, жадно откусывает.

– В убийстве! Нас! – Крошки сыпятся на ковры Роджера.

– Уильям был бы в ужасе, – говорит Роджер, – если бы узнал, как пятнают его собственное имя, его жены и его сына.

– Мои люди не смогли разузнать, кто именно нас обвинил, – сообщаю я.

– Но ты кого-то подозреваешь. – Роджер выпрямляет спину. – Говори, кого.

Все дочери Адама выпрашивают у него деньги, советы, изо дня в день требуют его внимания. Они твердят, что мне нужно только его богатство, а он со смешком отвечает: «Она всего лишь человек». Эти девушки вечно куда-то ускользают, избегают меня, но я неизменно стою у них на пути, жду, улыбаюсь им, говорю, что они прекрасно выглядят, и чаще всего они стыдливо краснеют в ответ.

– Моих падчериц.

Адам разжимает пальцы, пирог падает и разваливается.

– Они бы ни за что.

Я опускаюсь перед ним на колени.

– Сам подумай, любимый. Они меня презирают. А если нас признают виновными, они унаследуют все состояние. Это само по себе уже достаточный повод. Они на что угодно пойдут, чтобы лишить наследства и нашего бедного Уилла. Ты должен изменить завещание. Вычеркни их.

– Нет.

– Они только и ждут, когда меня, а заодно и тебя, дорогой, повесят.

– Совершенно не важно, кто это сделал, – встает из-за стола Роджер. – Мы знаем, что мой брат был уже стар, и он умер во сне. Врач это подтвердил. Я попрошу его свидетельствовать в вашу пользу.

– Я заплачу любую требуемую сумму, – говорю я. – Но не более.

– Понял.

Адам хлопает по столу, рассыпая остатки пирога:

– Мы невиновны. Мы не должны ни гроша.

– Закон так не работает, ле Бланд, – говорит Роджер.

Адам роняет голову на руки. Он плачет, и я от потрясения не могу даже пошевелиться и утешить его. Это жена Роджера похлопывает его по плечу и обещает, что все будет хорошо, что ее супруг со всем разберется. Она выводит Адама в коридор, обещая напоить хорошим пивом.

– Нам вообще не нужно идти в суд, – говорю я, прохаживаясь по комнате и глядя в пол. – Присяжных подкупать – дорого,