Пылать мне ярко - Молли Эйткен

все тело, я жадно глотаю воздух и вся сотрясаюсь. На пике я вскрикиваю, как дикая тварь, убираю руку, прыгаю на него и кусаю. Он обнимает меня, гладит по голове и ведет к скамье, куда мы оба падаем, обессиленные, наверняка разбивая его глиняную пивную кружку.

– Иногда я думаю, что мне самое место в Аду, – говорю я.

Он касается губами моего уха.

– Я бы составил тебе компанию.

– Рай кажется ужасно чистеньким и скучным.

Он вздыхает и смотрит на стропила, к которым я подвесила для свежести луговые травы.

– Ад, – продолжаю я, – похож на нашу нынешнюю жизнь на земле. Грязь, беспорядок и очень много боли, но удовольствий хватает. О чем бы мы стали шутить в Раю?

– Я знаю приличную шутку.

– Рассказывай.

Он морщит лоб, потирает щеку ладонью.

– Что змей сказал Еве, когда они встретились в таверне после грехопадения?

– Догадываюсь.

– Конечно догадываешься. Давай-ка я снова вас познакомлю.

Март, 1305

Вся знать Килкенни взбеленилась: стоят, облизываются, принюхиваются, вылавливая в воздухе собора волнующие нотки духоˆв. Завтра закончится Великий пост. Все планируют свои первые мясные трапезы. Я заказала четырех поросят в меду и связку фазанов.

Пальцы Адама скользят по моему бедру, я шлепаю его по руке. Это уж слишком. У меня все-таки есть репутация. По мнению наших священников, одного раза в неделю вполне достаточно; когда у женщины кровотечения – тоже нельзя (хотя мои стали настолько нерегулярными, что в этом смысле я грешу реже); само собой разумеется, что прелюбодеяние – смертный грех (о чем нам напоминают на каждой воскресной проповеди); а уж за совокупление во время Великого поста придется откупаться мешком монет и множеством молитв. Сомневаюсь, что хотя бы половина рыцарей, собравшихся под крышей собора Святого Кеннета, следуют этим правилам; я-то их и сама не соблюдала, однако все вокруг искрит яростным голодом, и мне ясно, что воздержания было предостаточно.

Епископ в просторной шелковой сутане весь извивается, как горностай в капкане, знающий, что скоро его пустят на меховой кошель.

– Телесные наслаждения, – говорит он, и его голос эхом доносится со всех сторон сразу, – быстротечны. Но последующий за ним карающий огонь будет пылать вечно.

Он думает о мальчике, который живет вместе с ним, ест с руки сладкие фрукты, а взамен устраивает порку голому епископу Оссори. Он думает, что я об этом знаю и потому он должен мне звонкую монету. Он думает, как бы ему вывернуться из-под моего ногтя, которым я могу его прижать. Но у меня есть добыча и получше. В прошлом месяце я поймала в капкан самого жадного волка Англии. Король Эдуард должен мне пятьсот фунтов стерлингов. От этого мы с Адамом веселились, как дети.

– Ах ты самка, – шепчет Адам.

От него пахнет пирогом с угрем, соломой и горелым жиром. Он тихонько рычит. Он еще не отошел от случившегося на рассвете. Я проснулась оттого, что на меня что-то давило. С тех пор, как его дочери обвинили – точнее, я обвинила – нас, он стал груб со мной, иногда резко входя, когда я еще не готова, дважды у меня даже шла кровь, а иногда не обращал внимания, что я кричу от боли, делая вид, будто принял эти вопли за стоны наслаждения; причем он начинает, когда я еще сплю. Он не рискует вести себя так жестко, когда я бодрствую и смотрю ему в глаза. Сегодня же утром я проснулась и обнаружила, что он прижимается ко мне. Не успела я потребовать, чтобы он немедленно с меня слез, как дверь нашей спальни распахнулась. Пришла служанка. Она ахнула, хихикнула и выбежала из комнаты, но я потребовала, чтобы она вернулась и помогла мне одеться. Я выбралась из-под него, бросив одного, злого и возбужденного. Теперь его рука гладит мою спину. Я снова ее стряхиваю.

Впереди меня сидит на скамье Ричард де Валль, я вижу его седую голову. Он странный. Я не знаю, что он делает тут, в Килкенни, вдали от своих тучных пастбищ, вдали от детей. Возможно, он бежит от мертвой жены. У всех, кто живет долгую жизнь, есть тени за спиной. Однако он спокоен, несмотря на свою утрату. Он – сама сдержанность, в которую и мне бы хотелось погрузиться.

Моей шеи касается чей-то палец. Адам? Но нет – он наклонился к Уиллу и что-то шепчет ему прямо в ухо. Я оборачиваюсь и встречаю самодовольный взгляд Джона ле Поэра. Видимо, проскользнул и специально уселся за нами прямо перед началом службы. Он откинулся на спинку скамьи, вид угрожающий. Руки его бледны, безволосы; они лежат на коленях и кажутся скользкими на ощупь. Сидит и потирает губу пальцем – видимо, тем, которым касался моей шеи. Улыбается. Для мужчины, разменявшего пятый десяток, он выглядит даже привлекательнее, чем когда мы только познакомились, и мне, как и при первой встрече, хочется от него сбежать, но также хочется схватить его за руку и увести за собой. Мы таращимся друг на друга, пока священник не умолкает, а Адам не касается моей руки. Я не отталкиваю мужа. Оборачиваюсь к нему. Он прощен – за то, что случилось утром. Он прощен – за то, что думает, будто повелевает мною. Громким шепотом я сообщаю ему на ухо, чем мы займемся этой ночью.

Иллюстрированная рукопись Изображение

Цена: неизвестна

Мужчина и его жена идут к реке по садовой дорожке. Вокруг них – дикие маки и васильки. Судя по богатому наряду – он или тамплиер, или банкир, или даже заместитель судьи либо канцлера Ирландии. Женщина одета проще, и по тому, как мужчина к ней склоняется, ясно, что это он пришел к ней за советом, именно к ней, а не к товарищам или друзьям детства, которые знают его лучше всех прочих.

Этим двоим явно легко друг с другом. Они кажутся чуть ли не единым целым, их головы склонены – то ли смеются, то ли плачут, – и эти люди совершенно точно делятся чем-то глубинным, своими душами. Они – образец безмятежности и доверия.

Но в эту идиллию, в самом низу иллюстрации, тревожно вторгается голова наблюдателя – богатой женщины в чепце.

Сентябрь, 1306

Дверь нашей спальни полуоткрыта. На приставном столике в солнечных лучах одиноко стоит чаша с лилиями. Срываю с головы шелковый платок. Я надела его для Адама, но за весь день мы так и не увиделись. Он редко бывает нужен мне в течение дня, но