Пылать мне ярко - Молли Эйткен

много обо мне знает; моя вина окутывает и его тоже. Мне не удается ничего от него скрыть. Что ж, он хотя бы научился у меня всему, что касается денег. Теперь он так же ловко проводит сделки, как я, и меня гложет зависть. Мне хочется прибрать к рукам все связи, даже связи сына. Я ужасная мать, раз готова красть у собственного ребенка, но что поделаешь.

Женись, советую я Уиллу, жена принесет тебе деньги, но он только смеется и отвечает, что еще не встретил женщину, которой мог бы радоваться всю жизнь.

Мне нечего ответить. Мой сын умнее меня.

✣ ✣ ✣

Над садом летают ласточки, направляясь домой. Ричард медленно идет рядом со мной, время от времени наклоняется и показывает на растения, которые в этом году были хороши, а также отмечает, какие надо вырвать и сжечь. Он стал таким слабым. В прошлую зиму в его грудь ворвался холод, заморозил ее, и она до сих пор не оттаяла. Я советую ему уехать обратно к семье, к своим зеленым-зеленым землям, но он не отвечает – только прижимается губами к моим губам, словно это я вдыхаю в него жизнь, и мне все-таки хочется, чтобы он остался со мной.

– Идем, – приглашаю я, беру его за руку и веду в спальню. – Я замечала, – говорю ему, – что ты часто рассматриваешь мой запертый сундук у кровати.

– Да. – Его голос звучит так мягко.

– Смотри. – Я отпираю замок, и он, не дожидаясь разрешения, лезет в сундук и вытаскивает оттуда сверток алого шелка.

– Я тебе шляпу из него сошью, – говорю я.

Он качает головой, улыбается, поглаживает ткань. В его глазах плещется веселая нежность. Они теперь все чаще говорят за него.

– Ты скажешь, что это не твой цвет, но он тебе очень идет. У тебя царственные черты.

Он гладит меня по руке, не отрывая взгляда от сундука, снова качает головой.

– Достань еще что-нибудь, – предлагаю я.

Он вытаскивает маленький зашитый мешочек и подносит к носу.

– Лаванда, – говорит он.

– Да, – отвечаю я.

– А еще?

– А еще там обрезки маминых волос и ногтей. Посмертные. Я их сохранила. Мне так спокойнее – когда ее часть со мной.

Я наклоняюсь к сундуку, трогаю вещи.

Он задерживает взгляд на моем лице.

– Мама прекрасно разбиралась в травах. Гораздо лучше меня. Я-то целыми днями училась отцовскому ремеслу. Теперь жалею, что не ее. Она, как мне кажется, была на тебя похожа. Тихая, вдумчивая. В детстве я не умела ценить эти качества.

Он держит меня за руку, не давая пошевелиться. Я не могу смотреть ему в глаза. Роюсь в сундуке. Ричард все знает. Я никогда ничего ему не рассказывала, но он нутром чует худшее из моего детства. Он знает, что, когда Уилл был маленьким, я ни разу не оставляла его наедине со взрослыми мужчинами. Он знает, что я редко вспоминаю отца, хотя в Килкенни его до сих пор любят и со мной часто пытаются поговорить о нем, но я всегда перевожу разговор на удобную мне тему.

– Вот это, – говорю я, – отвар наперстянки. Помогает от простуды и лихорадки. Вот тут – настойка из листьев тиса, она приводит к очень, очень медленной смерти. Странно, кстати, – само дерево живет тысячи лет. Это – любовный чай. А этой веточкой плюща можно размешать напиток, и она ослабит действие яда.

Он выпрямляется и ложится на кровать.

– Я запомню твои объяснения, – улыбается он. Такой бледный. Я его измучила. Стараюсь не плакать, но слезы текут сами собой.

Внезапные вести из Франции

– Мой дед – ведун. Всю жизнь им был. Если я ему скажу, что теперь его считают еретиком, он обрыдается.

– Твой дед, конечно, тонкая натура, но ремесло сменить придется.

– А то я не знаю.

– Твой дед папе не особо нужен. Ему нужны банкиры.

– Я бы посмотрел, как горят французские ростовщики. Может, и с нашими ловкачами так же поступят.

– Наши такие жирные, что шкварчать будут на всю округу. На этом сале и Килкенни сгорит.

– Роджера Аутлоу первым спалят. Он же тамплиер. Зуб даю.

– А, нет. Его не тронут. Он защищает Дублин от шотландцев. Лучше эту их скользкую бабу.

– Да, приятно послушать, как орет такая, как она.

– Жаль, что ей юбку не задерут.

– Думаешь, она ее мало задирала?

Сентябрь, 1316

– Алиса, проснись.

Лицо Ричарда освещает лампа: он держит ее в руке и надсадно кашляет, прикрывая рот свободной ладонью. Вокруг глаз лежат тени, а сам он худющий, почти прозрачный. Он обнимает меня, гладит по спине.

– Мне снилось, что я задыхаюсь, – говорю я. – Грудь сдавило – не продохнуть.

Он гладит меня по голове.

– На тебя кошка запрыгнула.

Я смеюсь.

– Знаю, что не надо пускать котов в дом, но не могу себе отказать. Люблю я их. Они мне подарки приносят. То малиновку, то синицу, то жаворонка, то дрозда.

– Думают, что тебя нужно подкармливать.

Он ловит ртом воздух. Ему теперь так трудно разговаривать. Я сжимаю его ладонь, пока он не восстанавливает ритм дыхания. Он улыбается, благодарно поглаживает меня по щеке. Он будет молчать до утра.

– Коты приносят птиц тебе, Ричард. Я велела кухарке запечь нескольких в пирог. Самых свежих.

Его глаза бликуют черным. Заглядываю в его зрачки. Я столько лет ждала, когда он скажет, что знает, чем я занималась в странной темноте этой комнаты, что он знает, какой девочкой я была – наполовину боящейся, наполовину любящей отца, и что эта девочка озлобилась на мужчин, но не перестала нуждаться в их преданности.

Он мягко притягивает меня к себе, прижимает мою голову к своей груди, и я слышу, как с перебоями бьется его сердце. Я стискиваю его крепче, чем следовало бы. Пытаюсь удержать его. Пытаюсь не дать ему покинуть меня.

✣ ✣ ✣

С мертворожденной улыбкой он спрашивает:

– Любимая, ты слышишь сверчков?

Я целую его ладонь.

– Сейчас позову слугу.

– Принеси фонарь, – говорит он. – Так темно.

Он угасает. Он угасает день за днем. Такой добрый человек не может не угаснуть. Я кормлю его самыми лучшими сладостями от нашего поставщика провизии, цукатами в меду. Он кивает, благодарит меня, но на самом деле только притворяется, что ест их. Когда он засыпает, я выгребаю из-под подушки все, что он спрятал.

Его налитые кровью глаза умоляют меня несколько месяцев подряд. Он указывает на мой сундук. Я отказываюсь, отказываюсь, отказываюсь. Я делаю вид, будто не понимаю, чего он хочет, но он продолжает