Пылать мне ярко - Молли Эйткен

девушка. Мне перевалило за пятьдесят. Я теперь совершенно другое животное. Не трепещущая девственница. Не плачущая дама. Я – бесплодная земля. У меня нет кровотечений. Кровь не идет уже несколько лет. Плоть размягчилась, на мне легко остаются синяки, однако разум стал тверже. Возможно, когда-то из меня и можно было скрутить существо, напоминающее обыкновенную женушку-жену. Теперь же я – свое собственное творение, и менять меня уже поздно.

Зрители вокруг ахают от восторга. Феофил избежал казни на костре. Эти бродячие артисты изменили сценарий. Я смотрю на плачущего дьявола и не могу перестать смеяться. Раздаются громоподобные аплодисменты. Спектакль окончен, но скоро начнется другой. Как и весь город, артисты будут сидеть в осаде, пока шотландцы или не отведут свои лодки от берегов Ирландии, или не возьмут ворота Килкенни. Мы все ждем вестей, а я тем временем не могу выйти на луг. Мое убежище – сад, и в каждый дождливый день я сижу под деревом своей матери.

✣ ✣ ✣

В шестом часу пополудни я иду домой, на постоялый двор. В столовой накрыт стол – большие миски дымящихся булочек и жидкий капустный суп. Постояльцы снуют туда-сюда, некоторые стоят и ругают детвору, требуя сесть на место. Двое взрослых детей моего нового мужа мечутся по комнате. Его старший сын утонул тридцать с лишним лет назад – одной заботой меньше; осталась только замужняя дочь, практически не имеющая значения для человека вроде ле Поэра, и младший, который пытается дожить до сорока лет. Эти двое пьют, шепчутся и тычут пальцами в сторону стен, как будто выбирают, кто какие гобелены заберет после смерти их отца и моей. Я улыбаюсь им. Скоро я уговорю ле Поэра переписать свое имущество на меня и Уилла, и тогда моя улыбка будет такой широкой, что лицо треснет. Я не просила его это сделать и никогда не стану. Он должен сам прийти к нужной мысли с помощью моих подсказок и личного внимания Уилла. Я уже близко. Полагаю, я уже близко.

Сейчас он восседает в большом кресле, в котором до него сидели все мои мужья, но ему оно особенно подходит. Он там словно на своем месте. Каждый раз, когда я бросаю на него первый за день взгляд, меня интригуют ямочка на его подбородке и немного толстоватые губы. Он вечно вытягивает обутые ноги на стол, как бы поджидая, когда их кто-то сдвинет и придется подогнуть их под себя. Он весь такой расслабленный, словно его кости скреплены разболтанными шарнирами, неизменно одет в роскошные меха и тонкотканное белье, и все это не очень подходит к брутальной красоте его лица. Он выглядит как работяга, который еще в шестнадцать лет должен был умереть от зубных болезней, но почему-то дожил до своих шестидесяти.

Он закидывает руки за голову. Я не слышу, но уверена, что он удовлетворенно вздыхает. Уилл стоит рядом, старательно смеется и жестикулирует, подражая своему новому отцу, а тот кивает, внимательно прислушиваясь к каждому слову моего сына. Я медленно иду к ним, по пути останавливаясь сказать пару слов соседям, Уильяму Пейну де Боли и Алисе Фабер, которых обычно избегаю: они простые люди без особых достоинств и регалий, и я им не доверяю – они завистливые сплетники. Однако муж распахнул двери и для них, и для всех местных. За моим столом вечно торчит или какой-нибудь клерк, или жена какого-нибудь бездельника. Ле Поэр любит, чтобы в доме было многолюдно и шумно, пусть даже и в унылой компании. Я смеюсь над рассказом Уильяма Пейна де Боли, хотя на самом деле вполуха слушала его жалобу на мясника. Касаюсь руки Алисы Фабер, улыбаюсь, и она так радостно улыбается мне в ответ, как будто я вручила ей мешок монет. Я быстро ретируюсь, пока кто-нибудь не успел схватить меня за рукав и начать уговаривать вложиться в очередное нелепое предприятие, затеянное одним из них. В комнате стоит и мое кресло – тоже резное, но изготовлено оно гораздо более искусной рукой: детали каждого цветка вырезаны так тонко и точно, что все цветы узнаваемы, будто их сорвали на лугу, а вот кресло мужа сделано так, будто мастер видел растения только на рисунках. И естественно, кресло мужа выполнено по заказу еще моего отца.

– Ты как всегда отлично выглядишь, женушка, – говорит он, небрежно взмахнув рукой. У него полный рот пережеванного хлеба. Он превратил его обратно в тесто.

– Ты тоже хорош, муженек.

Он ухмыляется и с явным самодовольством потирает щеку.

– Я смотрела спектакль…

Он тянется ко мне, хватает за грудь и сжимает.

– Весьма упругая для женщины твоих лет.

Я не могу оттолкнуть его руку. Я не могу поднять глаза на гостей, потому что знаю, какую пощечину отвесит мне эта рука на глазах у всех, здесь и сейчас. Он провоцирует меня. Я теперь научилась понимать это. Конечно, приходится собраться с силами, но я не двигаюсь и не отвечаю.

– Моя упругость – от неизменно хорошего питания. – Я безмятежно смотрю ему прямо в глаза, и он, как я и предполагала, тут же теряет интерес и отпускает меня.

– Расскажу-ка вам историю, – объявляет он на всю столовую.

– О, будь так любезен, – говорит Уилл, бросая на меня жалостливый взгляд. Я отворачиваюсь.

Ле Поэр утирает рот и тихо щелкает зубами, пока слушатели не умолкают. Его сын демонстративно зевает, и тот тяжело на него зыркает. Я заметила, что между ним и его детьми нет особой близости. Я их не виню, но их безрассудство меня радует. Он уже теплее, чем к ним, относится к Уиллу, который обращается с моим мужем как с отцом, о котором всегда мечтал, хотя в свое время говорил, что ле Поэр, по его мнению, слишком переменчив, чтобы мне стоило выходить за него. Однако, мой сын, как и я, хитер и временами несколько бестактен. Он умеет извлечь выгоду из любой ситуации.

Наши гости – смешанная толпа виноторговцев, выходцев из менее зажиточной семьи Галруссин и нескольких развязных церковников, которые живут в одной комнате и последние ночи очень уж шумно друг друга ублажают. Я стараюсь не смотреть соседям в глаза. Что-то нехорошее есть в этом собрании под моей крышей в обычный день. Ничего толкового от нашего общения с простыми людьми не будет, и я уверена, что им от этого вреда больше, чем мне.

– Как вы все наверняка знаете, – говорит мой муж, – наша семья славится своей жестокостью и беззаконием. – Он улыбается и снова ждет тишины, пощелкивая зубами. – Вы все