Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Как и я, Роджер чуть округлился с возрастом, а последние несколько месяцев добавили ему новых морщин под глазами. Его жена умерла три месяца назад. Они жили в Дублине, поскольку он теперь приор тамплиеров в Килмейнеме; я могла только написать ему письмо с соболезнованиями. Он мне так и не ответил, но, полагаю, ответом можно считать этот поздний визит.

В конторе я сажусь на скамью, но вместо того, чтобы устроиться рядом и разделить тепло наших тел, он выбирает стул на другом конце комнаты. Он слишком далеко от очага, чтобы согреться.

– Алиса. – Его голос звучит очень устало.

Я представляю их, его с женой, такими, какими видела однажды, когда они бродили по моему саду, склонившись друг к другу, и казались единым существом. Теперь он снова одинок и выглядит таким хрупким.

– Будь осторожен, – говорю я. – Подожди несколько лет, прежде чем жениться снова, оцени ситуацию трезво.

– Я – не ты, – отвечает он.

– У меня сегодня нет сил на твою воинственную честность, да и у тебя, полагаю, тоже.

Он нажимает на пальцы левой руки, щелкая суставами. Он носит только одно простое серебряное кольцо, и несмотря на то, что превосходит достатком многих мужчин, никогда не выставляет его напоказ.

– Ты наделала немало шума, – говорит он. – Даже в Дублине. А всё твои падчерицы.

– Знаю, знаю, – отвечаю я ему. – Они хотят моей смерти. Ничего нового. Детки ле Поэра – хуже всех, хотя он еще жив. Всем, кто только готов слушать, они рассказывают, что я прелюбодейка. Что я это делаю даже с животными. С котами, видимо.

– Это меня не волнует.

– Признаться, не догадывалась, что у них такая бурная фантазия.

Он качает головой, пропуская мою шутку мимо ушей.

– Они болтают, что ты убила Ричарда, ле Бланда и даже моего брата.

Я отхлебываю пива.

– У меня есть друзья вроде тебя и сенешаля Килкенни.

– Влияние Арнольда ле Поэра и даже мое имеет свои пределы.

– Ты скоро станешь лордом-канцлером.

Он вздыхает, проводит пальцами по седым волосам.

– Джоан говорила, чтобы я остерегался помогать тебе.

– Вот сучка.

– Алиса!

– Я ей доверяла.

– А она тебе – нет.

– Что ж, мудро. Мы оба это знаем.

Он улыбается, смотрит куда-то вдаль.

– И почему же не доверяла?

– Она считала, что ты не видишь дальше собственных интересов.

– Я бы не прожила так долго, если бы не инстинкт самосохранения. Именно этому мой отец учил нас обоих, только вот я, в отличие от тебя, не могу работать на Совет. Мне пришлось найти собственный путь.

– Уверен, на твоем месте я поступил бы так же.

– Ты намекаешь, что тебе неприятно видеть честного человека вроде меня таким неразборчивым?

Он качает головой.

– Я как будто беседую с глухим.

– Твоя правда. Я слишком старая, чтобы меняться.

– Ты бы и так не изменилась.

– Изменилась бы, – отвечаю я. – Если бы вышла за тебя.

Он снова улыбается, и, несмотря на его печальный вид, в этой улыбке я различаю тень сожаления.

Мы долго сидим в молчании, пока я не советую ему пойти и приклонить голову в доме, который ждал его все эти годы. Все равно ночная стража его не арестует. В отличие от меня, он выше закона.

✣ ✣ ✣

Я выхожу в сад босиком, прямо на мороз. Я не хочу возвращаться в постель одна. Я замерзла. Все вокруг замерзло. Я медленно дышу, чтобы успокоиться. Все ушли. Как много их, исчезнувших из виду, и только я осталась нести их бремя.

Мамино дерево сбросило всю листву. В темноте различимы лишь костлявые верхние ветви на фоне умытого лунным светом неба. Мне все еще легко из-за отсутствия мужа. Мои синяки желтеют. Мои члены принадлежат только мне. Мои руки принадлежат только мне. Я щелкаю пальцами – они хрустят, будто ломаются сосульки.

Прижимаюсь ухом к стволу рябины, страстно желая услышать ее голос, ее наставления, но, конечно, понимаю, что это ребячество. Мое тело – все еще тело молодой женщины, потому что ему всю жизнь хватало отличного мяса и вина, но, несмотря на это, сердце мое истощилось до предела. Жизнь дерева бьется в ритме приливов и отливов, хотя кора его скована льдом. Я знаю, что мне не суждено быть недолгим гостем на этой земле. Моя доля – жить дольше, чем мне рады, пируя сотню лет, а то и больше.

В воздухе разливаются два голоса. Кошка воет от боли, а кот рычит от удовольствия. Добыча и хищник. Я в своей жизни бывала и тем, и другим. Наверное, я всегда буду одновременно и тем и другим, но прямо сейчас мне хочется быть никем. Я хочу спать на постели из мха, глядеть сквозь распростертые ветви на усыпанное бесчисленными звездами небо, но я не животное. Мне нужна мягкая перина, пирожные и пиво. Мне нужно, чтобы мои волосы расчесывали чьи-то руки. Мне нужно нежное касание шелка. Я – ничто без своей конторы, без своих клиентов, без своих монет.

Господь! Меня еще не утомили ни возрождения, ни смерти, ни сама жизнь. Ледяной дух жалит ноздри. Река скрипит под торосами. Закричала бы, если бы хотела, слушала бы, как мой голос эхом разлетается над водой и возвращается обратно, раскалывая ледяной покров. Я могу дать ему волю, если пожелаю. Я могу получить все, что только захочу, – кроме Роджера. Он не принадлежит мне. Теперь я понимаю, что никогда и не принадлежал. Это его утрата, но также и моя. Джоан была нежной, доброй, заботливой. Я совсем не такая и никогда не сумела бы стать такой, но, если бы он на мне женился, я бы никогда не выла от боли утраты и не слепла от ярости. Я бы наверняка не боялась ни ночи, ни самой себя. Будь он моим мужем, я бы никогда не познакомилась с дьяволом так близко.

Я возвращаюсь в дом на тяжелых онемевших ногах.

Со свечой в руке я поднимаюсь по лестнице на самый верхний этаж. Распахиваю знакомую маленькую дверь. Петронилла свернулась клубочком возле Сары, согревая девочку. Трясу ее за плечо.

– Вставай, – говорю я.

Ребенок стонет, садится в постели и трет глаза. Петронилла сверкает зрачками.

– Мне холодно, – говорю я.

– И чего вы ждете от меня, госпожа?

Едва сдерживаюсь, чтобы не отвесить ей пощечину.

– Спускайся вниз. В мою постель. Поспишь со мной. Мне будет тепло.

Петронилла слезает с тюфяка