Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Сегодня я нажила себе маленького врага, но меня это не особо заботит. Я сокрушу его, как сокрушила бесчисленное множество других мужчин.

На кухне постоялого двора

– Правда?

– А ты тоже?

– Он худший из всех.

– Мне предыдущий нравился.

– В смысле, ты тоже с ним легла?

– Ой, нет. Он не изменял хозяйке. Поэтому и нравился.

– А с этим ей все равно, хоть он нас поубивает.

– Мы для них не лучше животных.

Октябрь, 1320

Прекрасный незнакомец держит в руках флейту. В свете висящих на балках ламп его смуглая кожа отливает синевой, как река Нор зимой. Он – вода, по которой я могла бы отправиться в плавание.

Один из кузенов Маршала шепчет мне, что музыкант похож на демона. Я же отвечаю, что человек, рожденный под солнцем более жарким, чем наше, не становится демоном – к тому же, я видела демонов, и они вовсе не так красивы. Маршал отшатывается и поспешно уходит, а я остаюсь смеяться в одиночестве. Как же легко испугать мужчину, когда ты уже пожилая женщина – но гости все равно поворачивают головы в мою сторону и восхищенно смотрят, как я хохочу, а их глаза блестят желтым в свете ламп.

Мне в последнее время кажется, что я иду по тропе, которую толком не могу разглядеть, с колокольчиком в руке, возвещающим о моем местонахождении, и где-то рядом полыхает пламя – горячее, манящее и немного опасное. Музыкант тоже это чувствует. Он подходит ко мне, прижав к губам флейту, выдувает быструю легкую мелодию, в середине мелодии вдруг отнимает инструмент от своего рта и спрашивает:

– Миледи, что вы предпочитаете на ужин?

– Заниматься любовью.

Его темные глаза расширяются. Я могла бы позже встретиться с ним у себя в конторе. О, жизнь без завтрашнего дня – вот как я хотела бы провести эту ночь, пусть даже прямо сейчас ле Поэр тяжелой рукой берет меня за шею и тащит через всю комнату, так что я уже почти не слышу музыки.

Чуть позже, в этой самой конторе, музыкант стал бы шептать мне непристойности. Я бы целовала его голые влажные плечи, а между поцелуями говорила бы о своем огромном богатстве, но сейчас муж держит меня мертвой хваткой, а я должна беседовать с его отвратительными пьяными друзьями. Что хуже всего – я потеряла одну туфлю. Я стряхиваю руку ле Поэра со своей шеи и велю Петронилле после ужина увести флейтиста в контору. Она ошарашенно хлопает глазами, но потом кивает и смеется. Она еще может жить.

Я пью вино и с горечью думаю о том, что мою красную туфельку непременно примерят все, кто пришел на ужин, растопчут и я больше не смогу ее носить.

Рай

Это не сад. Здесь нет никаких аккуратно подстриженных растений. С конических деревьев не свисают клетки с певчими птицами. Воистину, что бы ни рассказывали нам церковники, цветы не растут здесь опрятными рядами.

Нет, нет, рай – это лес и луг. Это место, где в небе неподвижно висит ястреб, высматривая копошение мыши в поле. Это высокая трава, в которой алыми флагами реют маки. Здесь дикие розы вздымаются к небу, ветер разносит их нежный аромат, а к шипам цепляется волчья шерсть. Здесь личинки мотыльков подъедают кору деревьев, пока те не валятся на землю, а потом падает снег, садится солнце, и реки поворачивают вспять. Это место великих, сокрушающих небо бурь. Это место, где две женщины могут стоять рядом, обнажившись и распустив волосы, чтобы в них плясал ветер.

Апрель, 1321

Мы с Петрониллой идем в темноте, потирая сонные глаза, освещая себе фонарями путь вдоль берега. Она несет на спине узелок с хлебом, испеченным в нашей собственной печи. Такое впечатление, будто все, что я в последнее время слышу за речами тщедушного францисканца о моей любви к демонам, – это вести о том, как странные темные фантазии одолевают людей, объевшихся дурного хлеба[5], который продают в половине пекарен Килкенни. Я не могу допустить, чтобы мои гости занедужили или, что хуже, умерли, и их кошельки закрылись вместе с их глазами. Я не могу допустить, чтобы мои слуги обезумели и взбесились. И – что самое для меня страшное – не могу позволить Петронилле, моей опоре, благодаря которой я держусь и живу, потерять самообладание.

Петронилла ведет нас. Я следую за ней, вооружившись только огнем и собственными мыслями. Когда мы выходим на галечный пляж, занимается синее утро. Вокруг нас – высокий камыш и мокрые камни. Деревья стоят близко к воде, укрывая нас от взглядов проезжающих по дороге людей. Петронилла поворачивается к реке и снимает тунику и нижнюю рубаху. Ее тело – вспышка белизны на фоне серых камней. Ее живот слишком округл и слишком красив. Дитя родится совсем скоро, живот опадет и сплющится. Сегодня она выглядит так, будто поглотила весь свет мира, но ее улыбка режет не хуже ножа. Она не для меня. Она адресована небу, реке, грядущему дню. Я ненавижу ее за это – и люблю. Я всем сердцем хотела бы быть этой девушкой, простой служанкой, плавать в реках, возлежать с кем попало, а ночью нежиться в детских объятиях.

Вскрикнув, она заходит в реку и ненадолго исчезает, потом ее голова показывается над темной поверхностью.

– Идите сюда! – зовет она, но я не могу. Я застряла в грязных туфлях на твердой земле. Я не умею плавать, но не осмелюсь ей признаться. Вместо этого я устраиваюсь отдыхать под дубом и оттуда наблюдаю за ней – как она взмахивает руками, каскадом разбрасывая брызги. Я так хочу, чтобы она вернулась на берег. Я так хочу, чтобы мы угощались сливами, смахивали мошек со щек друг друга. Я даже хочу, чтобы она исчезла под поверхностью этой реки: я бы помчалась к ней по берегу, бросилась в воду, обнаружила бы, что умею плавать, как рыба, и спасла бы ее. Я смотрю, не отрываясь, как она плывет, взмахивая руками, выравнивая положение тела, отталкиваясь от течения. Ей совершенно все равно, смотрю ли я – или кто угодно – на нее. Она нежится в холодной воде. Потом вскрикивает, переворачивается на спину, и я не слышу больше никаких других звуков – даже саму себя. Я вижу белые