Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Я зову ее снова и снова, пока ее голова не поднимается высоко над водой. Она машет рукой, я подзываю ее поближе. Медленно, словно ее тело внезапно отяжелело, она выбирается из воды, и я заворачиваю ее в свой плащ.

– Мы идем домой, – заявляю я.

– А как же хлеб? – спрашивает она, но вяло и неубедительно.

– Ты устала. Перекусим по дороге.

Ее лицо осунулось и побледнело. Она кивает и тяжело опирается на мою руку.

Всю дорогу до Килкенни мне кажется, что за нами следит чей-то злобный взгляд, но, оборачиваясь, я вижу только пустую дорогу.

– Обещай мне, – говорю я ей, – что если однажды в тебя ударит молния и ты загоришься, то немедленно бросишься в реку.

Она качает головой.

– А если я не добегу до реки?

– Я сама тебя отнесу.

✣ ✣ ✣

Мы идем по улице святого Киарана, и на нас отовсюду бросают дерзкие взгляды. Петронилла прижимается ко мне. Всю ее силу забрала река.

– Мы почти пришли, – повторяю я раз за разом, и мои слова превращаются в напев – ритмичный, но бессмысленный. Она, наверное, думает, что мы никогда не доберемся до постоялого двора и она умрет прямо здесь, на этой загаженной улочке Килкенни, но мы все-таки добредаем до бокового входа, ковыляем по дощатому мостику и проходим через садовую дверь, бросив ее нараспашку. Я затаскиваю Петрониллу на кухню и велю своему охраннику отнести ее наверх, в спальню, а кухарке наказываю приготовить теплое питье, бульон и еще хлеба.

Этот здоровяк несет ее по коридору, и ее белое лицо, выглядывающее из-за его мощного плеча, кажется совсем крошечным. Какая же она маленькая. До сегодняшнего дня я никогда не видела, чтобы она боялась. Я отворачиваюсь и бегу по коридору, в сад.

✣ ✣ ✣

Ароматы розмарина и лаванды не могут перекрыть тяжелого духа какой-то гниющей на жаре мертвечины. Разномастные кошки загорают и катаются в траве. Я иду к маминому дереву и встаю на берегу, глядя на проплывающие по реке розовые лепестки. Ждать приходится недолго. Я не оборачиваюсь, позволяю ему подойти поближе – пусть считает себя хозяином положения. На воду падает его тень, отчего он сам кажется выше ростом.

– Добрый день, епископ, – здороваюсь я, не глядя на него. – Чем обязана вашему визиту?

– Этот город – настоящее пекло, – говорит он.

Полагаю, он сам не знает, зачем пришел, так что придумывает причину по ходу разговора.

– Осенью, – говорю я, – должно быть прохладнее, но вообще вы меня удивляете. Разве в Авиньоне не жарче?

– Я имел в виду не погоду.

Он качает головой, тяжело дыша. Я предлагаю ему попить из моего бурдюка, но он отказывается. О его ногу трется кот. Епископ наклоняется и гладит животное. Кот мурлычет и ластится.

– Я часто задаюсь одним вопросом, – говорю я. – Если бы наш жизненный опыт был иным, разве мы бы не стали вести себя по-другому?

Епископ выпрямляется с таким напряженным выражением лица, словно уже очень долго сидит на ночном горшке, но ожидаемое облегчение так и не наступает. Кот продолжает тереться о его ноги.

– Все дети Божьи, – отвечает он, – идут своим путем. Нет никаких «если бы».

– И вам кажется, что они все могут быть спасены?

– Конечно.

– Даже ростовщики и ведьмы?

Он резко поворачивается ко мне.

– Только если они раскаются. Вы раскаиваетесь?

– Вы когда-нибудь мечтали о жене, епископ?

Ледред краснеет.

– Никогда.

– Удивительно.

В сердитой линии его рта мне видится некая приятная дикость.

– Вы сегодня вместе со мной наблюдали, как моя служанка купается в реке, – говорю я.

Он резко вдыхает. Я встаю лицом к нему.

– И еще я думаю вот о чем, – продолжаю я. – Лучше бы мне было родиться мальчиком. А вот в вас есть множество качеств, которые мужчины так ценят в женщинах, не находите? Например, ваш рост – но не только. Личность тоже. Вы говорите о ведьмах – и вообще женщинах, особенно старухах – с такой нескрываемой страстью, с таким огнем, какой бы любой муж хотел видеть в жене, и при этом ваш голос звучит так нежно. При свете дня вас бы называли милой и ласковой. Вы же идеальная женщина, Ледред. Если бы вы родились такой же безоружной, как я, то могли бы подарить счастливую жизнь многим мужчинам.

Щеки Ледреда заливаются краской.

Я касаюсь его локтя. Он смотрит на мою обнаженную руку на своем рукаве, и его передергивает. Я не могу сдержаться и хохочу.

Он сбрасывает мою ладонь, открывает рот и тут же закрывает.

Он устремляется в сад, а я все смеюсь, смеюсь, смеюсь.

Май, 1321

Петронилла мычит. Ее ноги подкашиваются, но Сара и краснощекая служанка хватают ее за руки. Я чувствую запах жидкости, выплескивающейся у нее между ног, бросаюсь вперед, промочив в ней ступни, и подхватываю выскользнувшего ребенка. Его волосы темны от крови. Его большие черные глаза блестят. Я заглядываю меж пухлых ножек. Это девочка. Она такая крепенькая, хотя совсем новенькая. В отличие от дочери, руки у Петрониллы висят плетьми, а глаза остекленели. Она покинула свое тело – по крайней мере, в данный момент. Я велю Саре лечь рядом, а служанке – давить на грудь Петрониллы, пока на сосках не выступят желтые капли. Я собираю их пальцем и кладу в рот малышке. Петронилла засыпает, Сара сворачивается подле нее, служанка убегает – несомненно, к себе, – а я заворачиваю девочку в зеленый шелковый шарф и уношу.

Я хожу с ней по саду, показываю лилии и розмарин, потом тимьян и, наконец, рябину, усыпанную белыми цветами, но эта крошка, такая милая и легкая, еще ничего не видит; даже когда я целую ее в лоб, она не понимает, что я – не ее мать.

Она требует материнскую грудь, и здесь, у дерева моей мамы, я мечтаю только о том, чтобы не быть такой старой, чтобы я сама могла кормить это дитя.

И пока она плачет, я стою под рябиной и смотрю, как колышутся соцветия на фоне голубого неба, более яркого, чем было еще вчера. Я знаю, что скоро верну малышку матери, которая ее родила, но пока что мы стоим здесь – она кричит, а я улыбаюсь. От ее крика искрит воздух. Ее голос согревает мою кожу, обжигает ее. И я не могу сдержать улыбки. Не могу не ощущать это летнее тепло.

Колыбельная