Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Январь, 1324

Никто не выходит мне навстречу с фонарем. Кое-как добираюсь до дома в желтоватом свете луны. Теперь, после его смерти, я не могу спать в своей постели. В постели умирают, а не живут. Дощатый мостик через сливную канаву скрипит под моими ногами. Обычно дверь заперта изнутри, но сейчас она поддается. Заходи кто хочешь, бери что хочешь. Теперь он умер, и у меня хватает лакомой добычи для всякого ворья. У меня есть все, что нужно, и это опустошает. Я все думаю о деревьях и двух обнаженных женщинах. Слушаю злые голоса птиц. Этот францисканец настроил против меня мой родной город. Он жаждет упиваться моим позором, но я не позволю. Он услышит мои громовые раскаты, и ярость воспоминаний захлестнет его. Еще пара недель – и небо окрасится в багряный; он будет смотреть в это небо и жалеть, что я не сожгла его.

Сад нем. Вся жизнь ушла из него. Петронилла стоит под рябиной в тени ласковых ветвей. К ней прижимается Сара. Мне так хочется подойти, обнять ее, но я остаюсь на месте и смотрю, отчасти даже ожидая, что она бросится в реку, увлекая Сару за собой. Но она этого не делает. Ей не нужно. Она-то не горит.

Роджер,

Сожги это письмо сразу после прочтения.

Все обвинения против меня лишь подтверждают, что этот маленький монах уже много лет держит все в себе. Какое везение – нажить себе врага-поэта.

Я знаю, ты думаешь, что он составил обвинения еще до того, как выбрал меня жертвой. Ты прав – это дело похоже то, которое Франция завела на тамплиеров, но уж прости мне мое тщеславие. Все-таки именно меня он так страстно презирает.

Меня вызвали к нему, и мы оба знаем, что суд признает меня виновной. Невыносимо об этом думать, но я вынуждена покинуть Килкенни.

Дождись меня, Роджер. Я еду к тебе.

Февраль, 1324

У меня болят колени. Я лежу, свернувшись, на полу в конторе у сына. Убежала с постоялого двора, когда пришла весть: скоро за мной явятся наемники францисканца. Возможно, они уже взяли оружие и в праведном гневе вышли из его дверей, с трепетом представляя, как совершат одобренное Господом насилие и затащат в темницу старую, но красивую женщину.

Уилл разлегся на скамье, задрав ноги, и разглядывает потолок, как будто из него вдруг вышли все силы, но я-то знаю, что он просто копит ярость, собирает ее в один плотный ком для следующей схватки, а я лежу на полу – не хватает только зарыдать, как на поминках. Когда-то мой сын был шутником, смешливым симпатягой, маленьким задорным принцем. Теперь же он – мстительный грешник, весь в мать. Как же быстро растут дети. Волосы его стали как волчья шерсть – серые, жесткие. Губы истончились, как у его отца на исходе жизни. Вот так бы выглядел мой первый муж, если бы прожил дольше.

– Поднимись с пола, мама.

– Нет.

– Как хочешь.

Свечи коптят. Желтый свет мечется по стенам. Я сажусь, поджав ноги, и рассматриваю гобелены. Килкенни вышит мельчайшими стежками: на одном конце – замок, на другом – собор на холме, а посередине – мой постоялый двор. Над его крышей поднимается дым. Я горю.

– У меня есть люди.

– Ты не можешь убить францисканца.

Он трет глаза.

– Если придется, – говорит он, – отстрою новую крышу для Святого Кеннета. Я останусь в Килкенни.

– А мне надо уехать, – говорю я.

Он разводит руками, садится и наконец смотрит на меня.

Я поднимаюсь, обнимаю себя за плечи и подхожу к нему. Он подскакивает, трет лицо, качает головой. Быстро и прохладно целует меня в щеку. Я кладу голову ему на плечо, чувствую, как напрягается, а потом расслабляется его тело. Я не смею сказать ему, что все будет хорошо. Не могу вдруг солгать ему в последние минуты нашей совместной жизни.

Список арестованных за колдовство

Роберт из Бристоля, Джон Галруссин, Эллен Галруссин, Сиссок Галруссин, Уильям Пейн де Боли, Алиса, жена Генри Фабера, Ева де Браунстаун, Аннота Ланге, Петронилла де Мит и ее дочь Сара.

Февраль, 1324

Я бреду по саду. Снег уже растаял, но ветер швыряется в лицо пригоршнями дождя. Плащ и туника спереди промокли до нитки. Я тащу топор. Он совсем новый, с хорошо сбалансированной рукоятью. Я замахиваюсь и опускаю топор вниз. Когда железный зуб впивается в кору, мамино дерево печально стонет. Петрониллу забрали. Я бы молилась, молилась, молилась за нее, но от этого никакого толку. Будь моя воля – я затянула бы черным крепом все, что с ней случилось, все, что еще случится. Погасила бы все фонари. Обрушила бы ночь на этот город. Поют колокола Святой Марии, а я снова и снова с размаху опускаю топор, пока мамино дерево не сдается и не падает в реку. Вероятно, его унесет течением, но спасение уже невозможно. Я нагибаюсь, хватаю ствол и оттаскиваю от быстрой воды.

Меня отвлекает детский смех.

Базилия сидит на схваченной морозом земле. На голове у нее капюшон из неокрашенной шерсти.

Она поглаживает свой расстеленный на земле белый плащ.

Пусть кто-то другой порубит на дрова эту рябину. Я сажусь рядом с малышкой, воздух вокруг пахнет морозом и льдом. Я стерла ладони, идет кровь. Она снимает капюшон, открывая мягкие темные волосики.

– Мама? Сара?

Я не могу даже языком пошевелить. Я не знаю, как сказать такой крохе, что люди Ледреда бросили ее маму и сестру в темницу.

Она протягивает ручки и показывает мне котенка – рыжего, с янтарной головой и умными глазками. Базилия прижимается к нему щекой. Я поддерживаю ее за локти, мы поднимаемся. Она улыбается во весь рот и смотрит то на меня, то на котенка; взгляд ее полон обожания. Она стоит лицом к реке, но спиной прижимается к моим ногам.

Я вижу, что солнце уже касается неба кончиками пальцев. Нам пора.

– Базилия, – спрашиваю я, – хочешь посмотреть Дублин?

Она качает головой.

– Котик останется здесь, – говорю я ей.

Она прижимает котенка к груди. Он извивается, пытаясь вырваться из ее крепкой хватки. Я забираю зверька, ставлю на землю и уношу вопящее дитя через боковой вход на улицу, где нас уже ждет повозка.

День всех душ[10]

Ноябрь, 1324

Колокола возносят молитву об очищении святым огнем всех пребывающих в чистилище душ. Над Килкенни белеет рассветное небо.