Пылать мне ярко - Молли Эйткен

улыбается, благодарно накрывает мою руку ладонью – я, в конце концов, из его племени – и опять отворачивается рассматривать яблоню. Кошка зевает, потягивается и перепрыгивает на стену.

– Яблоня наводит вас на мысль о грехопадении? – спрашиваю я.

Он завороженно смотрит на кошку, которая, изгибаясь всем телом, прохаживается туда-сюда.

– Вам нездоровится? – говорю я.

Он качает головой.

– Я просто думал, – отзывается он, не сводя глаз с кошки, – что этот сад напоминает мне другой, где я бывал раньше.

Глаза его красны. Возможно, он, как и я, плохо спал последние семь лет.

– Где был тот сад? – интересуюсь я.

– В Килкенни.

– Это место стало знаменитым. Пойдемте. Расскажете мне о нем. Присядем у кухонного очага, выпьем чего-нибудь теплого. Там тихо – монахини сегодня проведут вечер в посте и молитве. – Я окидываю взглядом его отощавшую фигуру. – Думаю, заодно найдем, чем вас накормить.

Небо становится оранжевым, как будто свет делает последний рывок, прежде чем тьма поглотит его. Он снова смотрит на дерево. Там висит одно красноватое яблоко – сморщенное, но упорно цепляющееся за ветку. Кошка спрыгивает со стены, приземляется и уходит в здание монастыря искать мышей.

– У вас тут нашествие котов?

– О, только парочка заглядывает.

✣ ✣ ✣

Я отправляю Ледреда в кухню, а сама иду по коридору и открываю дверь в комнату. Базилия лежит в постели, грудь вздымается и опускается. Все, что у меня есть – а это не так уж много – достанется ей. Она может остаться здесь, с монахинями, продолжить управлять трактиром или отправиться в новые места, пробовать диковинные фрукты и спать под лиловым небом. Я замираю и вижу, как длится и длится жизнь внутри нее. Мне хочется упасть на колени, преклонить возле нее голову и сидеть так, пока она не проснется. Мы бы вместе вернулись в наш трактир, делая вид, что она – моя дочь, а я – ни в чем не повинный родитель, как делали все эти семь лет, но скоро она станет женщиной и сама все узнает. Языки неизвестных мне людей расскажут ей, что именно я была той рукой, которая проводила ее мать и сестру на костер, и она не сможет меня простить. Она вспыльчива, как ее мать, и мечтательна, как ее отец. Она покинет меня. Я не могу ждать, пока она начнет действовать. Я ухожу, не коснувшись ее. Закрываю и запираю на засов дверь. Я же знаю ее. Я сама взрастила в ней ненависть к францисканцу. Если она узнает, что он здесь, то перережет ему горло во сне, и его кровь я не скрою ни от какого суда. Она – девушка с темной кожей. Ей не будет пощады. Мы сбежим во Францию, доберемся до Италии, но бегать нам придется вечно. Она никогда не будет свободна. Я спасу ее от самой себя, а на рассвете ее вызволят монахини.

✣ ✣ ✣

Кухня кажется слишком жаркой после морозного сада. У меня уже волосы прилипли к шее, и облачение пропотело насквозь. По широкому столу рассыпана мука, на полу валяется зерно, в золе у очага дремлет кошка.

Ледред вытирает платком жир с губ и бросает в огонь куриную кость.

– Вы, возможно, слышали о моей работе, – говорит он.

– Я знаю, кто вы, – отвечаю я. – Ваше имя почти так же известно, как имя Алисы Кителер. – Я убираю прилипшие к шее мокрые волосы. – Но вашими поступками руководил Господь, а ее… Видимо, вы что-то такое разглядели в ней – огонь зла, например, или необыкновенную дерзость свободомыслия.

Он покашливает, берет с тарелки куриное крылышко и откусывает, поглядывая на свернувшуюся у его ног кошку.

– Не называйте свое имя моим монахиням, если вы еще этого не сделали, – говорю я ему. – Они могут слишком разволноваться.

– Я тоже питаю отвращение к пылким женщинам, – говорит он с полным ртом полупережеванного белого мяса. – Но встреча с такими представителями духовенства, как вы, укрепляет меня в мысли, что моя работа была проделана не зря, хотя многие старательно заставляют меня думать иначе.

– Да, да. Что ж… – Я выдавливаю улыбку, качаю головой, делаю серьезное лицо, потом снова поднимаю взгляд и натужно улыбаюсь. – Я много думал об этом деле. И вот какой вопрос меня тяготит столько лет: почему?

– Что – почему?

– По какой причине она убивала своих мужей?

– Слово дьявола – и алчность. Ради денег она была готова на все.

– Нет.

– Простите?

– Ни мужчина, ни женщина здесь не дадут верного ответа. Она делала это и все. Просто убивала. Низменный порыв – ниже того, который привел к грехопадению тех первых из Эдемского сада. Это просто свершилось, и мне жаль – не в том смысле, в котором проповедуете вы и ваши братья, а по-человечески – ведь эти мужчины когда-то давным-давно тоже были детьми, смотрели на деревья и звезды и ощущали себя частью нашего огромного мира. Это единственное, что можно знать наверняка.

– Вы воспринимаете ее как какое-то животное, но я-то с ней встречался. Она была женщиной до мозга костей. Хитрой, порочной и лживой.

– Раз вы ее знали, придется вам поверить.

Ледред потирает пальцем левое веко.

– Вижу, эксцентричность неплохо разрастается на почве затерянных женских монастырей.

Видимо, он считает, что я – священник не от мира сего, который слишком долго общался с женщинами. Знал бы он!

– Здесь, – говорю я, – все вольны отдаваться своей истинной сути.

– Опасное решение для женского сообщества.

– Сомневаюсь, что они причинят вам вред. – Я кашляю в кулак и, убирая руку от губ, вижу кровь. С отъезда из Килкенни меня одолевает этот недуг – кашель, слабость, боль и, с недавних пор, кровь, которая предвещает медленно приближающуюся кончину.

Ледред собирает с коленей крошки и забрасывает их в рот. Между нами устанавливается приятная тишина. Я ставлю на угли небольшой котелок с бульоном. Огонь шипит и трещит. Скоро мы покинем это место. Скоро какая-нибудь другая женщина будет раздувать это пламя.

Ветер резко ухает в трубе и загоняет в кухню облако дыма. Ледред закрывает рукавом нос и рот. Я протягиваю ему чашку горячего бульона, он благодарно что-то бормочет.

– Наверное, вам надоели разговоры об этом деле, – говорю я. Слезы от дыма жгут мне щеки.

– Это труд всей моей жизни. – Ледред смотрит на огонь красными слезящимися глазами и улыбается. – Мало кто понимает масштаб проблемы, все озабочены только вопросами денег и плоти.

– Как она выглядела? – От очага исходит свет, плоский и тусклый, как старый нож, но в этом свете францисканец кажется суровым, хоть и еще более худым, чем прежде. Вроде