Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Серая стена, окружающая епископский сад, пуста, если не считать гуляющей по ней огненно-рыжей кошки. Земля обледенела. Фонтан замерз. Колокола умолкают, дверь дома Оссори распахивается, но показывается лишь девушка-служанка: она выплескивает мутную воду на землю, дует на красные пальцы и захлопывает дверь. Все растения в саду обернуты мешковиной, чтобы не замерзли до весны. Их привезли из Средиземноморья. Они обычно процветают в теплой тени или под палящим солнцем. Только человек несгибаемого образа мышления мог привезти их в ветреную и сырую страну, но именно такой человек и посадил этот сад. Все, что осталось здесь от самой Ирландии, – тис у ограды, тянущийся ветвями к Килкенни. Кошка прохаживается вдоль стены и прыгает на дерево, а потом обгладывает ядовитую ягоду. То, что может убить человека, помогает ей выжить. Кошка задыхается от жажды. Нашла бы она кровь – напилась бы и крови. Она ждет – но недолго. Дверь снова распахивается. Выходит Ледред – в мрачном коричневом плаще, весь скукоженный, словно простой монах. За последний год он страшно исхудал. После заточения в замке по приказу Роджера Аутлоу от его лица остались лишь серые долины и белые пики. Все эти месяцы между друзьями Алисы ле Поэр и епископом Оссори шла борьба, но ему кажется, что сегодня он выходит из нее в некотором роде победителем. Он стонет, потягивается, хрустит локтями, разминает плечи, удовлетворенно шевелит губами. Снова раздается колокольный звон, призывающий жителей Килкенни к молитве, епископ улыбается пустому небу, прочищает горло, дважды кашляет в кулак. Когда колокола затихают, он поворачивается обратно к двери.

С ветки тиса раздается отчаянный кошачий вопль, и Ледред резко втягивает голову в плечи, защищаясь от пронзительного звука. Медленно оборачиваясь, он оглядывает сад. Меж кустистых бровей появляется складка. Он лениво разминает пальцы, щелкая суставами, что-то ищет одними глазами и наконец замечает кошку. Ледред чуть пятится – никто бы не заметил, но внимательные кошачьи глаза улавливают это движение. Она знает, что ее присутствие мешает ему, однако, когда он направляется к ней, не убегает за стену одним прыжком, а ждет на месте. Он стоит всего в шаге от дерева; кошка злобно и недовольно урчит. Воодушевленный епископ подходит еще ближе, тянется к ветке и криво ухмыляется – вот-вот схватит. Зверь склоняет голову набок, как бы говоря: мы оба знаем, чем закончится этот день.

И поскольку кошка не может дать епископу желаемого, она наконец прыгает на стену. Она намеревалась следить за ним до конца, но это невыносимо. Она пробегает вдоль стены, перепрыгивает на покатую крышу мясной лавки и взбирается повыше, где клубится дым и возятся птицы. Она достигает высот, которых ему никогда не достичь. Кошка оборачивается всего раз – посмотреть на него, следящего за ее перемещениями, на крошечного человечка, поглощенного городом, – а потом открывает пасть и истошно кричит, прорезая густой воздух. Он уже потерял ее из виду. Наверняка он ее даже не слышит, но ей это и не нужно. Она знает, что ее образ еще горит в темных комнатах его сознания. Она оставляет его и уходит привычным маршрутом по городским крышам, скользким от черной плесени. Эти крыши давно прохудились, расшатались и отсырели, но, если ветер переменится, любая из них вспыхнет в одно мгновение. Чуть ниже, по обеим сторонам дороги, колышутся целые реки серых, зеленых и алых шляп и множества белых платков.

✣ ✣ ✣

Стоящая у замка толпа ревет, и кошка понимает, что не вынесет зрелища сжигаемой женщины. Она перебегает от дома к дому, от лавки к лавке. Стоит непривычная тишина. Почти никто не остался дома. Все ушли глазеть. Все ушли смеяться и плакать. В воздухе висит дым и жжет им глаза.

✣ ✣ ✣

Небо тускнеет. Кошка шагает в темноте вдоль лоснящегося черного бока реки Нор. Она прыгает с моста на баржу, идущую до самого моря. Утром она переберется на лодку. Она проедет в крытой повозке по Уэльсу, не глядя на горы, и через несколько недель остановится в саду, окруженном высокой стеной. Там она свернется клубочком, обернув голову хвостом, и чуть отдохнет, а потом, через много сезонов, когда наступит очередное лето, откроет глаза и увидит девочку Базилию, играющую в мяч под кивающими головками роз.

Англия

1331

Невысокий мужчина смотрит на яблоню, на которой спит кошка. Монастырь, где он оказался, стоит на опушке леса, щелкающего торчащими во все стороны обледенелыми ветвями, но внутри, за стенами, раскинулся тихий морозный сад, где в вечернем свете воздух кажется белым и застывшим. Человек натягивает поглубже шерстяной капюшон, тело сводит напряжением. Возможно, он чувствует, как кто-то наблюдает за ним из аркады, тянущейся по обе стороны сада.

Это я стою в тени и наблюдаю. На мне – церковное облачение. Уже несколько лет я вместе с Базилией прихожу в этот монастырь – мы подружились с настоятельницей и время от времени являемся сюда отдохнуть от дел. Сегодня я взяла с собой рясу священника, дождалась, когда все сестры закончат молитву, а потом переоделась и обнажила седые волосы, чтобы встретить посетителя. Со времен отъезда из Ирландии я ношу мужскую одежду и мужское имя, живу в крохотном городишке неподалеку, у меня на берегу маленький трактир, и ко мне приходят за шерстью, сплетнями и деньгами. Письма от Уилла и Роджера кажутся сумасбродными: Арнольд ле Поэр, кузен моего последнего супруга, умер в тюрьме, поскольку осмелился выступить в мою защиту против францисканца; Эллен и Сиссока Галруссинов, а также Алису Фабер сожгли на костре (Сару, совсем ребенка, тоже); Ледред обошелся благословенным унижением – его вызвали в суд оправдываться за учиненное безумие, – и решил сбежать, последовав моему примеру, но я точно знала, что он направляется просить снисхождения в Авиньон и вскоре будет проезжать через Англию, останавливаясь на постой в монастырях и обителях. Наш монастырь находится на побережье, буквально лицом к Франции, на пути всех таких беглецов.

Он стоит под яблоней – бывший епископ Оссори, – и я разочарована. Я ожидала, что он будет метаться, угрожающе зыркать по сторонам, но вижу только того же маленького и даже как будто безобидного человечка с белыми огрубевшими пальцами.

Я неслышно подхожу к нему, беру за плечо и он, к моему удовольствию, вздрагивает.

– Вы как будто удручены.

Я мягко и отстраненно улыбаюсь, как обычно улыбаются одиноким путникам монастырские священники.

– О нет, нет, – отвечает он, и голос его звучит выше и пафоснее, чем мне помнилось. – Благодарю вас, брат.

Он