Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Не в том дело, Георгий.

– Я еще вчера заметил в тебе перемену, князь. Ты сокрушен и прискорбен. Это из-за киевских послов? Почему ты не скажешь, о чем говорил с ними?

– Потому что братья мои, и первый из них Святополк, совсем лишились своих голов. Зовут меня нарушить крестоцелованье и пойти с ними воевать против Ростиславичей. Хотят выгнать их, а волости отнять. Знаю, что Святополк этому зачинщик, а послов научил говорить еще и от имени черниговских Святославичей. Будто если откажусь участвовать в их безумной затее, то стану им как чужой – они сами по себе, а я сам по себе.

– Что ты ответил им, князь?

– Единственное, что мог. Пусть хоть и гнев на меня изливают, и злопыханьем переполняются – крестную клятву не нарушу и с ними не пойду. Теперь ломаю голову, как вынудить Святополка к исполнению его клятвы. Я не успокоюсь, пока не будет наказан разбойник Давыд. Не для себя же хочу этого, а для всей нашей земли. Беда мне с этим Святополком, – жаловался князь. – Пять лет сидит на киевском столе – и хоть бы на гривну ума нажил.

– Горбатого могила исправит, – изронил боярин.

– Боюсь, что выпрямлять Святополка надо мне, – озабоченно хмурился Владимир Всеволодич. – Да пока не приложу ума, как заставить его воевать с Давыдом.

– Что проще, князь! Сыграй вновь на его страхе лишиться своего стола.

– Нет, Георгий. Ни всерьез, ни в хитрой игре не стану разменивать Киев. Перед собой лукавить больше не хочу. Всю жизнь я все делал сам – ни на посадников не полагался, ни на биричей, ни на отроков. Знаешь, что даже на ловах сам составляю распорядок, за конюхами и сокольниками доглядываю, и в церквах за порядком в службе смотрю. Делаю все это не для похвальбы собой, а потому что Бог меня создал не ленивым и пригодным на всякое человеческое дело. И за что Его милость такая ко мне, дурному, не пойму. А уж сколько раз от смертной опасности Господь меня сберегал и на войне, и на ловах, и в болезни – этого не счесть. За эти милости я перед Ним в неоплатном долгу. А чем расплачусь? Только смиреньем, Георгий. Лишь трех дел не сделаю сам: не лягу сам в гроб и не взойду в царство небесное…

– А третье, князь? – узрев Мономаха в задумчивости, спросил посадник.

– Не сяду сам на киевский стол. Если Бог захочет, то даст мне. А не захочет – отечество наше на небесах, там буду царствовать с Христом и святыми. Но против Его воли не пойду. Страшно мне, Георгий, променять небесное царство на земное княжение. Прав Нестор-книжник: нельзя на гордыне создавать величие. Горсти праха не стоит такое величье…

Князь остановил коня и вгляделся в заснеженную даль – в открывшийся простор на плоском холме у Клязьмы. Кромка леса далеко отступала от реки – будто земля сама распахивала людям объятья.

– Посмотри, Георгий! – зачарованный зрелищем промолвил Мономах.

– Что там, отец? – встрепенулся мальчонка, задремавший было от скучного разговора. – Олень?

– Не олень, Юрья, – покачал головой Владимир. – Там город.

– Где?! Где город? – княжич вытаращил глаза и завертелся в седле. – Ничего не вижу, отец!

– А ты, Георгий, видишь? – улыбался князь. Он протянул руку: – Вон там – детинец. Там – соборный храм. А там – Золотые врата, как в Киеве. Зришь?

– Зрю, князь, – потрясенно выдохнул суздальский посадник. – Это место будто создано для стольного града!

– Нету там никакого града, – надулся Юрий.

– Ты еще княжить в нем будешь, сын! – смеясь, пообещал Мономах. – Будешь зваться великим князем владимирским. Хочешь?

– Не хочу, – обиженно пропыхтел мальчишка. – Я буду великим князем киевским!

– А дотянешься до Киева, Юрья? – весело спросил Георгий, кормилец княжича.

– Дотянусь. У меня руки вырастут длинные, – совершенно серьезно ответил мальчик, вертя головой. И вдруг, прыгнув в седле, завизжал: – А-а, леший, леший!

Георгий и князь оглянулись. Из леса к ним двигалось нечто зверообразное. Огромное существо было плотно, с головой, покрыто шкурами, перемещалось на двух ногах и умело пользоваться лыжами. Кроме того, было до зубов вооружено.

Мономах двинул коня навстречу лесному существу, обнажив охотничий меч. Суздальский посадник взялся за чекан, притороченный к седлу. Княжич, поборов страх, вынул из сапожка ножик.

– Человек ты или зверь? – крикнул князь.

– Я Медведь, – пророкотал лесной житель. – А ты – князь.

– Медведь не умеет говорить на людской молви, – обличил самозванца Георгий. – Отвечай, кто ты!

– Это моя земля, – с угрозой сказало существо. Однако за оружие не бралось. – Мой лес. Здесь нет градов.

– Да что ты! – усмехнулся боярин. – Откуда ж ты взялся такой, лесной князь?

– Погоди-ка, Георгий. – Владимир убрал меч в ножны и подъехал ближе к лесному человеку. – Голос мне твой знаком. Откуда меня знаешь?

– Это лешак, отец, – пролепетал княжич, – хозяин леса. Он все про всех знает.

– Виделись, – пробурчал Медведь.

– И в самом деле виделись, – пристально вглядываясь в заросшее лицо, молвил Мономах. – Ты – Добрыня!

– Так меня называли люди. Я ушел от них.

– Хм, Добрыня, – сказал Георгий, прихлопнув рот изумленному Юрию. – И чего, спрашивается?

– Я слыхал от старца Яня Вышатича, что ты называешь себя сыном медведя, – проговорил князь, успокаивая жеребца. Ветер переменился и доносил волчий запах, отчего кони тревожно ржали. – Он был сильно огорчен, когда ты исчез.

– Я не исчез. Вот он я. А это моя земля. Ты сам отдал мне ее, князь, за службу.

– Если считаешь себя зверем, то не можешь владеть ни землей, ни лесом, – резко ответил Мономах. – Я отдал это ловище человеку. Если того человека больше нет – земля снова моя.

Не желая больше говорить с лесовиком, он развернул коня.

– Поехали, Георгий.

– Я убил весной одного ловца, –