Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Видел я князя, – сказал Добрыня. – Служба наметилась.

– Да ну? – насмешливо отмахнулся Олекса. – Служба службе рознь. Я такое придумал… Аж воевода чело стал тереть. А потом послал… к князю.

– Надо ум приложить, – настаивал Медведь. – Тебе впору будет.

– Князь сказал? – заинтересовался попович.

Холоп развернул перед ним начищенную кольчатую бронь – Олекса придирчиво рассматривал снаряжение.

– Князь сказал: не может придумать, как понудить Святополка заратиться против волынского Давыда.

– Так и рек? – Олекса резко развернулся и с ухмылкой уставился на Медведя. – Да я ж… Я же все придумал! И воеводе рассказал! А он не захотел дать мне отроков!

– Зачем тебе отроки? – пробурчал храбр. – Я вместо них.

Попович, разлапившись, обнял его и на радостях пытался оторвать от земли.

– Грыжу наживешь, – отпихнул его Добрыня.

Упав в снег, Олекса захохотал. После втащил Медведя в дом, велел челядину подать квасу и браги, сам развернул перед гостем во всю ширь замысел. Чего в затее было больше – ратной хитрости или молодецкой дури, Добрыня сразу не мог решить.

– Киевский князь с малой дружиной пошел к Берестью. Главный полк выйдет позже и встанет в Турове.

– Откуда знаешь? – осторожничал храбр.

Попович пропустил вопрос мимо ушей – кто ж не знает о ратных сборах Святополка Изяславича. Он сам о том трубил громче громкого.

– В Берестье же придут воеводы от ляхов. А может, и сам польский князь объявится. Святополк хочет составить с ним союз против Ростиславичей. Тут мы и подсластим жизнь Давыду.

– Ему и так не горько. – Жилы на висках храбра вздулись и сам он напрягся, вникая в непонятную пока затею.

– А должен думать, что горько. К нему прибежит человек и скажет, будто Святополк вовсе не против Ростиславичей призывает ляхов, а против него, Давыда.

– Какой человек?

– Такой, которому Давыд поверит как самому себе.

– Ну и кто это?

– Беглый боярин Туряк.

– Знаю такого, – кивнул Добрыня. – Лешего обхитрит, не задумавшись.

– Ну а мне перехитрить хитреца – любо-дорого, – усмехнулся попович. – Надо только выкрасть его из дружины Святополка. А потом дать ему бежать к Давыду.

– Не так быстро, – морща лоб, попросил Медведь.

– Он услышит разговор, будто киевский князь велел убить его. Ростиславичи-де заплатили за это, а в Киеве Туряк все равно как бельмо у градских. Еще услышит, что поход на Ростиславичей – прикрытие, а истинная цель – захватить врасплох Давыда. Давыд поверит, поднимет дружину и пойдет на Святополка. Дело сделано.

Попович с довольным видом выхлебал полную кружку малинового квасу.

– Едем?

– На день задержусь в Киеве, – предупредил Добрыня. – Выправлю дела.

В клеть сунулся мальчишка-отрок со двора. Пробормотав нечто, кинул на стол скрученную в трубку бересту.

– От кого?

– Дак упырь его знает, – простуженно сипнул малый. – Конный заскочил на двор и вылетел обратно.

Олекса перерезал нитку, развернул бересту. Поднес ближе к светцу. Добрыня увидел, как дрогнула у поповича рука, а лицо вытянулось. Читая, он отвернулся, затем вовсе забился в угол.

Грамоту писала Забава Путятишна, сосланная отцом в Туров, как тот и грозился. Береста была в разводах – скребя писалом, дочь воеводы роняла слезы. А может, ревела белугой, как посадская девка, подумалось поповичу.

«…Пусть душа твоя будет страстна к душе моей и к телу моему, и к лицу моему, а обиды прости. Разгорается сердце мое в плену и томится по тебе, суженый мой. Не надо мне залогов, а приезжай и забери меня из клетки моей, аки горлицу тоскующую…»

– Задержимся на день и в Турове, – зажав грамоту в кулаке, сказал Олекса. – Свои дела выправлю.

– Дошла девка? – догадавшись, спросил Добрыня, будто о заквашенном тесте.

– Через край полезло.

– Пышнее будет, – без всякой задней мысли отмолвил Медведь.

– Угу, – тая радость, согласился попович. Но понял по-своему: – На доске-то я и в гробу належусь.

…Одряхлевший Янь Вышатич держал крещаемого младенца как некую драгоценность. Пока монастырский поп мазал дитятю елеем, старец крепко прижимал к себе внучку, ласково дул в макушку. Настасья зорко следила, чтобы у боярина не ослабли руки.

Добрыня отвлекся, ушел разглядывать высокое, больше человека, деревянное распятие. Хватившись, Настасья отыскала его глазами, успокоилась. Муж рядом. Хотя б на день. А там как Бог даст и как служба княжья повернет. Может, и ничего, скоро вернется.

Оглянувшись второй и третий раз, она зрела Добрыню в неподвижности, будто окаменелого. Поп закрыл свой требник, окончив таинство. Добрыня все стоял перед крестом, уставясь на Спаса. Янь Вышатич нехотя сдал младенца Настасье и едва довлекся до лавки – ноги не держали. Сама баба не решилась тревожить мужа.

Обращение храбра в соляной столп привлекло иерея. Подойдя, он встал позади.

– Лучше человеку повесить свою шкуру на дереве, чем носить по земле, – шумно вздохнул Добрыня, ожив.

Иеромонах, напротив, впал в задумчивость. Открыл было рот для пространного ответа. Передумал, закрыл. Еще размыслив, промолвил изумленно:

– Воистину.

Добрыня развернулся, свесил голову ниже плечей, уменьшась в росте.

– Сними камень с души, отец, если можешь. Чужую жизнь сгубил ни за что. Тяжко носить.

Примерившись, иерей накинул ему на макушку епитрахиль.

31

За слюдяным оконцем с воем мечется и лютует вьюга. В книжне зябко, печь едва теплится. Но горят свечи, озаряя лица двух собеседников, и очам уютно. А от холода спасают меховые свиты и войлочные калиги на ногах.

Янь Вышатич сидит на лавке под боком у печи, дремотно рассказывает о походах былых лет, о княжьей славе времен великого Ярослава Мудрого – что видел сам и что знал от воеводы Вышаты. Нестор смешивает за столом чернила и внимает вполуха – все эти повести слышал не по разу. Все они давно записаны на разрозненных